Впервые заметила она это на ротном комсомольском собрании. Румянцев пришел к его концу и стоял под деревом. Когда Оксана попросила слова и выступила с резкой критикой недостатков комсомольской работы, он уставился на нее, да так до конца собрания и не сводил глаз.

«Отвратительная манера», — сердито думала Оксана, стараясь не глядеть на него и все время чувствуя его взгляд.

После собрания она пошла к себе на квартиру злая, с неприятным осадком на душе…

— Ты чем недовольна, Оксаночка? — участливо спросила ее Нина Синицына, снимавшая во дворе с веревки просохшее белье.

— Тебе показалось.

Нина, шлепая босыми ногами по влажному, усыпанному свежей травой и мятой полу, свалила белье на сундук, натягивая сапоги, сказала:

— Пойдем к девчонкам, в садик. Там Репейников фотографии привез.

— Пошли…

Дивчата сидели на завалинке хаты, в густом вишеннике, смеясь, слушали, как Саша Шляхова обучала Клаву Маринину и фотокорреспондента украинскому языку.

— А ну, Клава: «тэлятко билэ»?

— Теленок беленький.

— Нет, по-украински!

Репейников, зажмурив глаза и раскачиваясь, твердил:

— Тгавка зеленые… тгавка зеленые…

Репейников удрученно махнул рукой, скрылся под ветвями деревьев и вернулся спустя минуты две с пилоткой, наполненной яблоками.

— Чудесный даг пгигоды вечной, — пропел он, фальшивя и неимоверно картавя. — Даг пгекгасный и чудесный…

— Товарищ лейтенант, — ехидно посоветовала Мария, — выбирайте песенки без «ры» — ведь плохо получается…

Зоя предложила спеть украинскую песню.

— Оксаночка, ты мастерица… Начинай…

Хозяйка хаты, статная женщина, пришла с ребенком на руках послушать, как поют военные дивчата, подтянула и сама.

Пели до сумерек, потом гурьбой пошли в хату ужинать. Оксана, попив молока, собиралась подшить к гимнастерке чистый воротничок, но в эту минуту в дверях появился запыхавшийся солдат:

— Старшина медслужбы Рубанюк! До командира роты!

— Чего это? — спросила Саша Шляхова. — Может, приказ дальше двигаться?

Оксана пожала плечами, быстро собралась. Через несколько минут она постучалась в хату, где квартировал с ординарцем Румянцев.

Румянцев открыл дверь, с улыбкой пропустил ее вперед.

— Зачем вызывали? — часто дыша от быстрой ходьбы, спросила Оксана.

— Садись, будем ужинать. — Румянцев, поскрипывая сапогами, обошел стол, жестом пригласил садиться. — Все с девушками да с девушками… Нельзя от своей роты отрываться.

— Спасибо, я ужинала… По какому делу вызывали?.

— Соскучился, вот и вызвал.

— Ну, знаете!..

Оксана резко повернулась и хотела уйти, но раздумала. Рывком подвинув к себе табуретку, она села, глядя в самоуверенное лицо старшего лейтенанта, запальчиво спросила:

— Не кажется ли вам, товарищ начальник, что вы зарываетесь? Ведете себя не так, как положено советскому офицеру?

— А как я себя веду? Пригласил поужинать, по-товарищески… Посидим, поговорим…

— Ну, говорите! Я слушаю.

Румянцеву нечего было сказать, и Оксана, поняв это, уже с улыбкой проговорила:

— Вы хотите товарищеского разговора?.. Ладно. Коротко и откровенно кое-что выскажу… Женщинам, которые пошли на фронт, очень обидно, когда о них думают пренебрежительно те, кто на фронт почему-либо не попал. Но еще обиднее, когда вот вы, фронтовики, наши близкие товарищи, позволяете себе относиться к нам без уважения. — Оксана поднялась. — А теперь ужинайте и подумайте над тем, что услышали. Хорошенько подумайте!

Видя, что Румянцев растерялся и не находит, что сказать, Оксана усмехнулась и, совсем не по-уставному помахав рукой, выбежала из хаты.

Девушки уже укладывались спать.

— Чего тебя вызывали? — полюбопытствовала Саша Шляхова.

Оксана, посмеиваясь и ничего не утаивая, рассказала.

— Надо комбату доложить, — с возмущением сказала Саша. — Он ему быстренько вправит мозги.

Нина Синицына сонным голосом предложила:

— Давайте спать, а завтра сами возьмем его в работу… Скажем, пришли, мол, на товарищеский разговор…

— Ничего этого, дивчата, не надо, — сказала Оксана. — Он, кажется, парень из понятливых…

Получив приказание выбить немцев с высоты, Румянцев сосредоточил роту на краю лощины, в запыленных, утративших зеленую окраску кустах.

Оксана, расстегнув санитарную сумку, не спеша рассортировала пакеты с бинтами, вскрыла большой флакон с иодом.

В раскаленном небе с завыванием проносились «мессершмитты», злобно урчали тяжелые «юнкерсы». Их было очень много. Воздушные бои вспыхивали над самой головой Оксаны, потом рев самолетов, пальба стали доноситься то справа, то слева.