Порыв ветра – запах костра. Он пошел наобум, стараясь не свернуть с дороги, вглядываясь во тьму. Неожиданно среди ветвей мелькнул огонек, и Никита ускорил шаг.

Хотелось погреться у костра, если получится – перекусить, а главное, с кем-нибудь по душам поговорить. Никита вдруг понял, что ему отчаянно не хватает собеседника: столько накопилось проблем. И ускорил шаг, перейдя тут же на бег, притормозив только тогда, когда кусты сплошной стеной преградили дорогу. Некоторое время он колебался, потом выхватил невесть откуда взявшийся нож и изрубил ветки, прочищая себе путь.

Перед ним оказалась поляна, костер и сидящий возле него старик.

– Заждался уж тебя, – миролюбиво буркнул он, поворошив палочкой угли и выкатив печеную картофелину. – Все сижу и сижу… Чего было сразу сюда не идти?

Никита пожал плечами, пытаясь вспомнить, когда они договаривались о встрече. Так и не вспомнив, сел поближе к костру и вплотную придвинул к огню ноги, рискуя поджарить легкие туфли.

– Странные все-таки люди, – задумчиво продолжал старик, – идешь им навстречу, ждешь, а они медлят. Есть хочешь?

– Ага. – Никита сглотнул слюну.

– Как думаешь, о чем будем говорить? – прищурил один глаз дед.

– Наверное, обо мне, – вздохнул Никита. – Правду ты тогда сказал: я толком не знаю, что ищу. И даже не знаю, куда иду…

– Это как раз не страшно. Хуже то, что ты так до сих пор и не понял, куда шел.

Никита насупился и промолчал. Старик не торопил его, ворошил угольки веточкой и следил за искрами, по-детски улыбаясь им.

– Да разве это важно? – наконец выдохнул Никита.

– В нашем мире важно все. Вот, например, помнишь, чего ты боялся в детстве?

Никита задумался.

– Ну, тараканов боялся, пауков… Я и сейчас их не очень люблю.

– Не то говоришь, – покачал головой старик. – Одиночества ты боялся. Помнишь, как стоял часами на детском стульчике под дверью, прислушиваясь к чужим шагам?

Никита съежился и кивнул.

– А помнишь, как семенил следом за отцом, когда тот вышагивал под окнами больницы? Слезы катились по его щекам, он задирал голову, ожидая, а мама все никак не появлялась…

Никита закрыл глаза и простонал:

– Нет, не помню…

– Не хочешь помнить, так вернее. Потому что детское сознание вытеснило страшные воспоминания на задворки памяти, оставив только импульс: желание иметь ребенка приносит боль тем, кто любит.

Яркая, как вспышка, картинка вдруг мелькнула перед глазами, и Никита судорожно затряс головой, пытаясь загнать ненужное обратно в подсознание.

– Да, – с тоской сказал он, – так было. Мама очень хотела этого малыша, и мы всей семьей ждали его, а в итоге она чуть не умерла. Отец плакал, и ему не было до меня никакого дела. А мне было страшно и одиноко. И казалось, что так теперь будет всегда. Мне, кажется, тогда еще и семи лет не исполнилось…

– Тебе было шесть, и ты боялся остаться во всем мире один. Младенец приносит в мир смерть и одиночество, вот что понял ты тогда.

Крупный черный жук вдруг свалился с ветки на руку Никите и побежал к его плечу. Никита вздрогнул, попытался скинуть жука – и проснулся.

Исчезли старик, костер и вкусная ароматная картошка, вернулось чувство голода и отчаяние оттого, что все оказалось лишь сном, а вокруг по-прежнему – унылые тюремные стены.

Странные фортели иногда выбрасывает память. Порой что-то кажется забытым настолько, словно и не существовало никогда, но вдруг какой-нибудь пустяк – дуновение ветерка, сказанное кем-то слово, – и лента воспоминаний раскручивается, с каждым витком набирая обороты.

К таким курьезам Лямзин уже привык и даже с удовольствием использовал их в своих целях, особо не задумываясь о механизме феномена, но знать, кто, какая сила «подбрасывает» ему эти самые случайности, почему-то очень хотелось. Ведь подобных нужных эпизодов могло и не быть: пошел в другую сторону, свернул на полпути, не вовремя чихнул – и ничего не случилось.

А если существует некто, или нечто, направляющее его, Лямзина, мысли по нужному пути? Тогда, вероятно, с ним можно договориться, чтобы работал оперативнее.

Это, конечно, была шутка. Но истина заключалась в том, что научиться включать свою интуицию сразу и на полную мощность казалось очень заманчивым, тогда не нужно было бы терпеливо ждать, когда она раскачается сама.

Сейчас в мозгу занозой застрял образ красной бабочки, найденной на убитой Каранзиной. Эдуард был уверен, что когда-то давно уже сталкивался с чем-то подобным. Может быть, рассказывал кто-то из коллег? Но вот кто?