Но что это значит, он не мог понять. Такое противоречие было для него неразрешимо, и он торопливо продолжил, стараясь не думать над такими странными вещами.

— Омуранги может призвать дождь и засуху, и он может летать в блестящей машине, а еще, еще он не умирает.

— Как это?

— Ну, так, — Симон даже удивился такому глупому вопросу. — Мы все умираем, а он нет. Старшие, чей срок уже близок, говорят — когда они были маленькими, он был таким же. Лицо у него большое. Конечно, меньше чем у тебя, Джу, и еще есть такая борода. Она как твоя шерсть на спине — белая. Может, это знак Бога?

Ошарашенный неожиданным сравнением, он замолчал. Раньше такие мысли ему в голову не приходили. Вся жизнь сводилась к тому, чтобы бороться за сигареты, сахар и выпивку, подчиняться приказам, драться с товарищами, играть в кости и напиваться вечерами. Места для мыслей в ней не было.

— Он не умирает, а вы умираете? — в голосе Джу Симону вдруг послышалось волнение.

— Ну да, — задумчиво ответил мальчик, он все еще продолжал думать свою мысль. «Да, это точно знак Бога» — решил он. Это открытие — что он может думать другие, не такие как у остальных, мысли, что они могут появляться в его голове, обескуражило мальчика.

Джу не торопил его.

— Все люди умирают, — пожал плечами Симон, — Никто не может прожить больше… — он растопырил пальцы и долго шевелил губами. — Никто из людей, кроме Великого Омуранги, не может жить больше, чем два раза по десять лет.

— Так было всегда, — поднял он глаза. — Это куби. Порча мира.

То, что рассказал мальчик, с трудом уместилось в моей большой обезьяньей голове.

Общество, которое существовало в Эдеме — да уж, хорошее название для города, это общество было самой дикой формой теократии. Город-стая, где царил Великий Омуранги, а все остальные повиновались ему. Сначала я решил, что это обычный туземный царек, держащийся властью пули и суеверия. Чем его положение отличалось от положения генерала Нсото? Только большим невежеством людей, ему подчиненных.

Полеты… Вертолет или скайплан, которым он научился управлять. Бессмертие и всемогущество — сказки, чтобы держать людей в страхе.

Но представить мир, где никто не доживает до двадцати лет? Господи Боже, неужели это — правда? Может быть, мальчишка просто не умеет считать? Господи, пожалуйста. Так не может быть, так слишком несправедливо.

И в чем причина столь ранней смертности? Болезни? У кого-нибудь все равно нашелся бы иммунитет. Радиация? Она так быстро не убивает. Боевой вирус? С таким избирательным механизмом действия — убивать только взрослых? Невозможно. Уничтожить все взрослое население противника, всех, способных держать оружие. Идеальное решение. Но как могли этого добиться?

И почему не умирает этот Омуранги? Мутация, которая переборола вирус? Полная кибернетизация организма? А может просто сказка, и в Эдеме есть тайный круг, где передается титул Великого Омуранги вместе с накладной бородкой и гримом?

И главное — что мне теперь делать?

Пока в лес не пришли эти дети, у меня была четкая и ясная цель. Или хотя бы ее видимость. Я следил за риллами, работал, как прежде, и не думал про погибший мир. Риллы были моей надеждой. В них я видел будущее Земли — новых людей, которые не сделают ошибок предыдущих. Наверное, я чувствовал себя немного Богом, который присматривает за юным человечеством. Еще немного — сто, двести лет и они обретут разум. Большего счастья для ученого нет — собственными глазами наблюдать за процессом эволюции.

И я решил, что у меня есть шанс все исправить.

Но теперь появляется этот ребенок. Зачем он мне рассказал про них, несчастных людей, моих бывших сородичей, которых я уже списал со всех счетов?

Что же делать?

Прошло столько лет. Я не мог и подумать, что во мне живы человеческие чувства. Откуда им взяться — ведь это только химические процессы в человеческом теле, которого больше нет. Но и меня самого не должно быть. Значит ли это, что у меня по-прежнему человеческое сердце? Его нет, ничто не бьется в механической груди.

Но как болит, Господи, как болит.

Мальчик что-то продолжал рассказывать. Он увлекся, взмахивал руками и был похож на тощего безволосого птенца. Глаза блестели. Кажется, он перестал меня бояться. И он тоже умрет? В нем тоже живет эта зараза, тикает часовая бомба, которая взорвется, едва исполнится девятнадцать?

Нет, невозможно.

— Значит, тебя зовут Симон?

Мальчик осекся, опустил руки.

— Да, господин Великий Джу.

Симон. На одном древнем языке это имя означало «услышанный». Вестник.

Он говорит на языке ндебеле. Между собой солдаты переговаривались на лингала — это межплеменной язык общения. В Эдеме, должно быть смешались все племена Конго.

Нет, я ничего не могу сделать, у меня есть риллы, а все остальное — не моя забота. Нет!

— Симон, завтра ты пойдешь обратно. В Эдеме.

— Я… — мальчик оторопел, — Но я же…Как я вернусь, мы не выполнили задание Великого Омуранги. И я не знаю, куда идти. Как я найду своих?

— Они ниже по течению реки. Симон, тебе нельзя здесь быть.