— Все молодеешь, профессор!

— А вот Лиллибет, — зардевшись, представила Лизу Бабушка и многозначительно посмотрела в глаза гостя. — Елизавета, это Андрей Петрович Филин, мой старый друг.

— Счастлив познакомиться, Ваше Высочество, — сказал Андрей Петрович и поклонился, блеснув из-за очков круглыми веселыми глазами. Лиза смутилась — ей не понравилось, что про игру в принцесс знают, оказывается, какие-то незнакомые, хотя и симпатичные люди. Еще ей не понравилось, что Бабушка при госте называет ее разными именами. Обычно она этого не делала, приберегая все сорок вариантов имени «Элизабет» (Лиза сама в словаре английских имен посчитала!) для общения наедине.

— Сначала музыку послушаем, а потом со спокойной совестью и тортик съедим, — продолжил меж тем гость и вдруг подмигнул Лизе так, что она сразу же перестала смущаться. «Концерт» вполне удался: Лиза почти не боялась своего зрительного зала, состоявшего из взволнованной Бабушки с оранжевым вязаньем в руках, очень серьезного и сосредоточенного Филина и двух невидимых в вечерней тьме котов на подоконнике. Сыграв свою небольшую программу, она даже поклонилась, как положено, и вопросительно взглянула на Бабушку. Бабушка так же вопросительно поглядела на Филина.

— Весьма и весьма многообещающе, — сказал Филин. («Вполне удовлетворительно», — с облегчением перевела про себя Лиза на привычный горгонский язык.) — Ну что, Наталья, ты считаешь, что пора мне с Лизой позаниматься? Я с радостью…

— Думаю, пора, только, Филин, похвали ее, пожалуйста, поподробнее, — вдруг попросила Бабушка. — Эта дама наговорила бедняжке такого, что и у тебя пропало бы всякое желание к инструменту прикасаться, не то что у бедного ребенка!

— Не знаю, что там сгоряча сказанула моя коллега, но мне представляется, что девочка у нас способная. Будет из тебя, Елизавета, толк, и какой! У тебя ведь супер-абсолютный слух!

Лиза кивнула и потерла нос — иногда это помогало ей не краснеть слишком быстро.

— А ты знаешь, что это такое?

— Ну… — замялась Лиза. — Абсолютный слух — это значит, что я могу, например, скрипку без камертона настроить…

— Никто не объяснил! — Андрей Петрович даже руками всплеснул. — Нет, ты, конечно, права, но абсолютный слух — совсем не редкость, вот и у меня он тоже есть. А вот супер-абсолютный слух — это совсем, совсем другое дело, Лизавета. Похоже, ты можешь слышать то, что другие не могут. Давай-ка попробуй хоть прямо сейчас: послушай, как капает вода из крана на кухне, как шуршит сквозняк страницами раскрытой книги на Натальином столе, как до сих пор поют струны твоей скрипки — а ты ведь давно перестала играть! Ну? — он увлеченно блеснул очками и внимательно уставился на Лизу.

— Ой, — сказала Лиза пять секунд спустя. — Прямо волшебство какое-то!

— Ну не то чтобы волшебство, хотя в некотором смысле все музыканты — волшебники. Вот Паганини, например. А Лист? А Моцарт — вот был кудесник!

— Ну какой из нее Паганини, в самом деле! — вмешалась Бабушка.

— Пока, конечно, никакой, и слава Богу, — ответил Филин, — но есть основания полагать, что даже сейчас музыка нашей девочки вполне может производить… м-м-м… нетривиальное впечатление на… м-м-м… некоторых слушателей.

— На попугаев, — сказала Лиза. — Некоторых.

Она не знала, что такое «нетривиальное впечатление», но, кажется, догадывалась. Надо будет в словаре посмотреть для уверенности.

— Каких таких попугаев?! — удивился Андрей Петрович.

Бабушка кратко пересказала ему историю с Визирем. Филин помрачнел и задумался.

— Впечатлительная какая птица, — сказал он наконец довольно озабоченно. — Будем так считать. А как имя-отчество моей нелюбезной коллеги? Та-ак… — протянул он, услышав ответ, и почему-то посмотрел на Бабушку с глубокой укоризной. — А со старыми друзьями посоветоваться, а, Наталья? Сколько они уже занимаются — надеюсь, недавно?

Бабушка вдруг опустила глаза и втянула голову в плечи, а Лиза, увидев это, с усилием закрыла разинутый от изумления рот.

Филин продолжал:

— Ладно, предположим, что напортить ничего не успели. Значит, Гертруда Генриховна и ее новый попугай Визирь… И какого он цвета? Ах лазоревый? И говорящий? Ну, тогда с ними обоими вообще все ясно. Явились, значит. — Пробормотал он себе под нос и продолжал:

— Да, ходить к ней нашей Лизе, пожалуй, больше не стоит. Совсем не стоит. Расстались — и точка… Наталья, душа моя, нальют ли в этом доме чашку чаю? — добавил он совсем другим тоном.

Потом они долго пили на кухне чай с замечательным тортом, оправдавшим все, даже самые смелые ожидания, сырниками и яблочным пирогом, который Бабушка шутливо называла «наш ответ Чемберлену». Лиза скромно сидела в своем уголке, воздавая должное вкусностям и почти не участвуя в беседе взрослых. У нее было новое занятие, казавшееся ей лучше любых взрослых разговоров: она слушала, слушала, слушала звуки, на которые раньше не обращала внимания — шепоток оседающих взбитых сливок, чмоканье пузырьков в закипающем чайнике, стеклянный шорох песка в сахарнице, шелковый шелест снегопада за окном, бархатный перестук кошачьих лапок на карнизе. Да уж, «никто не объяснил», а сама она раньше почему-то не додумалась…