– Нет ничего труднее, чем выстроить интригу… Думаешь, думаешь, и когда наконец придумаешь, оказывается: что-то подобное где-то уже читал… Видно, все, что можно придумать, уже придумали до тебя…

– Да, – глухо ответил отец, что на его языке совсем не обязательно означало «да».

Наконец, дожевав очередную ложку фасоли, он добавил:

– И все же во всем мире продолжают выходить романы, интриги которых не обязательно заимствованы у кого-то.

– В конечном счете они оказываются интерпретацией уже известных сюжетов.

– В искусстве интерпретация очень часто имеет довольно важное значение, – заметил Старик, отправляя в рот очередную порцию фасоли.

– Я хочу сказать, что набор человеческих поступков ограничен определенным числом комбинаций, все они давно известны и ничего нового придумать нельзя.

– То же самое можно сказать о кофе, – подал голос брат.

– Описано то, что уже случалось, – сказал Старик, бросил на меня взгляд, отвернулся и принялся, рассматривать что-то в углу комнаты. – Мы должны подмечать отличное от того, что уже было. А те, кто придет нам на смену, будут подмечать особенности своего времени, и оно, вероятно, окажется не таким, как наше. Я же сказал: интерпретация в искусстве – вещь важная.

Привычным жестом он собрал со стола крошки, всем видом стараясь показать, что обед окончен. Потом перевел взгляд на брата:

– Поскольку у тебя на уме только кофе, сходи-ка вниз и скажи, чтобы принесли чашечку.

«Внизу» было кафе Македонца, откуда три раза в день отцу приносили кофе – в огромной фаянсовой чашке. «Качество переходит в количество», – любил повторять Старик, так как Македонец щедро сдабривал кофе цикорием.

Брат пошел в кафе, а отец уже совсем было собрался в свой кабинет, как вдруг губы его расплылись в редкой и столь знакомой мне полуулыбке.

– В гимназии ты не проявлял особого интереса к математике, а сейчас слушаю тебя, и мне кажется, что ты занимаешься не столько жизнью, обыкновенной жизнью, которая нас окружает, сколько теорией вероятностей и теорией игр. Пусть этим занимаются специалисты, а ты, если надумал стать писателем, займись делом.

– Именно это я и делаю… – пробормотал я с легким раздражением. – Только пока не могу найти решение… Не математическое, а чисто писательское… Наверное, мне не хватает воображения.

– Мне кажется, тебе не хватает другого, – снова улыбнулся Старик.

– Чего «другого»?

– Того, чего нам всем недостает, кому больше, кому меньше.

И, не поясняя своей мысли, добавил:

– Если ты видишь, что дело не идет, попробуй начать с другого конца. Почему ты убежден, что сначала непременно нужно придумать действие? Почему думаешь, что сюжет – это теорема, с помощью которой нужно то-то и то-то доказать? Сюжет – это всего лишь следствие. Потому нужно начать с причины. А причина – это всегда люди.

«Открыл Америку!» – чуть не вырвалось у меня, но я смолчал, ибо привык относиться к отцу с должным уважением.

Однако Старик умел слышать и не сказанное вслух.

– Ты уверен, что хорошо знаешь людей, о которых собираешься писать?

Я не ответил. Не люблю вопросов, предполагающих отрицательный ответ.

– Я говорю не о людях вообще, – уточнил отец. – Вообще людей никто из нас не знает. Но если ты выбрал нескольких человек и хочешь вывести их в качестве своих персонажей, ты должен знать их, должен ясно представлять, как они выглядят, каковы главные черты их характеров, мотивы поступков. Ты скажешь: «Все это просто. Мы живем среди людей, каждый день встречаемся с ними, порой они настолько надоедают, что хочется крикнуть: не хочу никого видеть!» Все это так. Но попробуй изобразить кого-нибудь, даже близкого человека, и ты увидишь, как отрывочны или поверхностны твои познания.

Не знаю, хотел отец добавить что-то или нет, потому что появившийся в этот момент с подносом в руках Македонец прервал нашу беседу. Я ушел в свою комнату с чувством глухого недовольства. Недовольства собой и отчасти Стариком. Всегда, когда просишь помочь и надеешься, что тебе откроют профессиональный секрет, взамен тебе скармливают порцию банальных истин и расхожих нравоучений.

Допивая свою дозу суррогатного кофе, я вдруг решил принять брошенный вызов и сделать портрет кого-нибудь из моих знакомых. Выбор отнял у меня довольно много времени, знакомые все до одного казались мне людьми неинтересными. Наконец, я остановился на Владо как на наиболее колоритной фигуре.

Владо заглянул проведать отца одним ранним летним утром и забыл уйти. Старик, разумеется, разрешил ему остаться у нас, но мы, ничего не зная об этом, целый день ждали, когда он уйдет. Вместо этого он расположился в кухне на топчане, переночевал там, а на следующий день принес и оставил в кладовке свое имущество: два ободранных чемодана, набитых книгами и перевязанных веревками. К нашему разочарованию, книги были такие же скучные, как и сам Владо – не романы Жюля Верна, а классические пьесы, напичканные признаниями в любви и тирадами героев, полными благородного негодования.