Честно сказать, я бы к нему с радостью ходил хоть каждый день, только не всегда удавалось застать его в лавке. Первый раз, когда я увидел, что дверь заперта, решил: ну все, уехал мистер Джеллико. Я еще удивился, что он со мной не попрощался, хотя к тому времени понимал: от людей хорошего не жди. Но прошло несколько дней, и хозяин вернулся. Где был, куда ездил — не рассказал, а я так обрадовался, что и расспрашивать не стал.

Вот так оно все и шло с полгода, пока мамаша с папашей не запродали меня зубодеру и я не пустился в бега. А теперь, пристроившись на полу в доме у Джо Заббиду, я жалел, что не простился с мистером Амбартом Джеллико. Увидимся ли мы еще? Вряд ли.

Я потому и обрадовался, что Джо Заббиду тоже оказался ростовщиком. Конечно, мистера Джеллико он не напоминал, но все-таки одной профессии люди, как-то спокойнее. Тем более тут не Город. Тогда мне казалось, что все наперед ясно — и с мистером Заббиду, и с деревушкой Пагус-Парвус. Но я еще не знал, чем занимаются ростовщики, которые берут в заклад секреты.

В самом деле, деревушка Пагус-Парвус нимало не походила на Город. Она лепилась на склоне горы, в краю, название которого менялось столько раз, что никто уже и не помнил, как эта местность называлась изначально. Вся деревушка состояла из одной-единственной улицы, мощенной булыжником и застроенной вперемежку жилыми домами и лавками. По виду постройки напоминали лондонские, какие были там в эпоху Великого Пожара. Первые и вторые этажи домов нависали над улицей (а у богача Иеремии Гадсона над улицей нависал и третий этаж с четвертым). Временами дома на противоположных сторонах улицы почти соприкасались. Окна, маленькие, в свинцовых переплетах, тоже не особенно пропускали свет. Наружные стены домов были крест-накрест перечеркнуты балками. Вследствие того что деревушка стояла на склоне горы, дома со временем покосились и покривились, а некоторые осели в землю. Казалось, толкни один — остальные тут же повалятся как подкошенные.

Как мы уже говорили, единственная улица поднималась в гору и упиралась в церковь, куда местные жители заглядывали только на крестины или на похороны. Уход из этого мира и появление на свет считались событиями, достойными внимания; в остальное же время обитатели деревушки не испытывали потребности ходить в церковь. Здешнего священника, преподобного Стирлинга Левиафанта, такое положение дел целиком и полностью устраивало. Этот пастырь не гонялся за овцами своего стада, но предоставлял им идти каждой своим путем, как кому заблагорассудится.

Кроме того, подъем в гору и впрямь был непомерно крут.

И все же, несмотря на это обстоятельство, а также на снегопад, утром следующего дня возле бывшей шляпной лавки собралась изрядная толпа. Солнце еще не успело показаться из-за облаков, как по деревне прокатился слух, что вместо шляпника в крайнем доме поселился новый обитатель. И местные жители один за другим, пыхтя и отдуваясь, потянулись в гору — собственными глазами убедиться, что слух верен. Действительно, в доме кто-то поселился. Окна, еще вчера мутные, отмыли до блеска, но вот незадача: стекло в витрине было кривое, поэтому, чтобы рассмотреть, что же в ней выложено, приходилось прижимать нос к самому стеклу. Именно это и проделывали изнемогавшие любопытные.

— Что тут теперь, лавка старьевщика? — поинтересовался один из них.

Уместный вопрос, поскольку все содержимое сака, накануне выгруженное хозяином (за вычетом еды и питья), было разложено в витрине и снабжено ценниками. Без ценника осталась лишь деревянная нога, прислоненная в углу.

— Зверями он торгует, — предположил другой любопытный.

Пеструю лягушку в ее стеклянном обиталище, водруженном на прилавок, было хорошо видно даже снаружи, сквозь кривое стекло. При дневном свете она положительно приковывала к себе взгляд: лягушачья шкурка блестела и переливалась алым, зеленым и желтым крапом. В местных прудах водились только самые заурядные лягушки, и ничего подобного тут отродясь не видывали. К тому же у этой удивительной лягушки и лапки были необыкновенные: не перепончатые, а вроде как с длинными пальцами — тонкими и узловатыми. И как она плавала, оставалось загадкой.

Тут за стеклом появился сам хозяин и поместил на витрину табличку с надписью:

Местные жители закивали и стали переглядываться — не то чтобы одобрительно, скорее сообщая друг другу: «Вот, я же говорил», хотя насчет ростовщика никто ничего не говорил. Джо тем временем вышел из лавки, неся приставную лестницу, прислонил ее к стене, проворно вскарабкался на самый верх и отцепил выцветшую вывеску со шляпой. Вместо нее на железном шесте утвердился общепринятый знак ростовщичества: три золотых шара, образующих треугольник. Новая вывеска лениво качнулась на ветру и заблестела в лучах низкого зимнего солнца.

— А лягушка продается? — спросили из толпы.

— Увы, нет, — серьезно ответил Джо. — Она мой компаньон.

Такой ответ поразил и развеселил толпу, так что прокатилась волна смешков и шепотков, а над головами присутствующих заклубились облачка пара.

— А нога почем? — справился кто-то еще.

Джо благодушно улыбнулся, слез с лестницы еще проворнее, чем забирался на нее, и выпрямился перед толпой.

— Так! — воскликнул он. — Значит, нога. О ней особый рассказ.

— Какой такой раз сказ? — встрял не в меру любознательный юноша, прославившийся именно любознательностью, а не умом. За спиной у него хмыкнули двое братьев.