– Высадят в момент. Точняк.

«Спокойняк, – сказала я себе, – будем уговаривать».

Однако, на радость, уговаривать и не пришлось. Мастер не ломался, а просто «добросовестничал».

– Насадочку бы металлическую. Иначе… дохлый номер, ясно? Высадят в момент.

– Но может, на первое время хотя бы, как-нибудь без насадочки?

– Ну, как знаете, только и без гарантии.

– Да ни боже мой! – радостно вскричала я. – Какие гарантии?

На том и сговорились.

Школьные формы из подвала на пятый этаж перетаскала довольно резво. Но с мебелью начались трудности. Складские помещения находились в другом крыле. Там – стулья, полки, столы. Перенести всё это за один день – работа для дюжины титанов. А ещё есть гора матрацев, подушек, одеял…

Дети начнут прибывать завтра, для каждого должны быть готовы постель в спальне и рабочее место в отрядной.

…Когда, с горем пополам, первый ворох отрядного скарба был перетащен в ближайшую спальню на мальчишечьем этаже, мои любезные птенчики, ни словачка не говоря, по заведенному здесь в допотопные времена обычаю, шустро вскочили с постелей и ветром вымелись вон. Однако – всё же не все. Один остался. Явно не из моего отряда, уж слишком взрослый. Возлежит в куртке и грязнущих кедах – конечно же, на покрывале!

Однако грамотный – в руках книга. Интересуюсь:

– Что читаем?

– Сказочку.

И опять погрузился в чтение – ноль внимания на мою воспитательскую персону.

Заглядываю – Эмма Мошковская, «Цыпленок шёл в Кудкудаки».

По спокойному взгляду, нагловатому и демонстративно незаинтересованному, поняла – это бывший!

Так вот они какие – бывшие воспитанники!

Ладно.

Пока застилала свободные постели, он продолжал возлежать бессловесно. Но стоило мне взяться за веник, чтобы выгрести горы окурков, арбузные корки и прочий столетней давности мусор, бывший выразил активное недовольство:

– Пылить обязательно? – недовольно сказал он. – Апчччхи!

Столь галантные манеры надо чтить. Ведь местный стиль – «пошла вон!»…

Стараюсь. Выгонять бесполезно. Так сурово смотрит, того и гляди, саму за дверь (а то и дальше) пошлёт. По всему видно – бывшие здесь полноправные хозяева. Держат в страхе весь местный мирок.

…Работа хоть и медленно, но всё же продвигалась. И вот, в конец измочаленная, я кое-как заползла на пятый этаж – надо проверить дамские спальни.

В небольшом мрачноватом холле кучковалось несколько вновь прибывших. Хороводила Кира (та самая – «кефирчику хочешь?»

К ним присоединились трое бывших.

Ещё когда поднималась по лестнице, услышала вопль:

– Пинцет! Воспиталка! – И ленивый ответ:

– Да фиг с ней.

Подхожу к ним, здороваюсь с новенькими. Потянуло сигаретным дымком.

– Садись, Оль. Посиди с нами, убегалась с утра? – проявляет заботу одна из бывших, весьма развязно и снисходительно – так они обычно и разговаривали со взрослыми обитателями дома.

Однако я до того устала, что просто не в силах парировать столь беспардонную выходку. Тяжело усаживаюсь рядом, молчу.

– Мы тут чуток дымнём, – говорит как бы между прочим, вяло и лениво, другая бывшая. – Ты как?

Она протягивает мне открытую пачку «БТ».

– Категорически против. И тебе не советую здоровье портить, – вяло морализаторствую я, понимая, однако, полную бессмыслицу сего занятия.

– Как скажешь. Забычкуем, – неожиданно сговорчиво соглашается она. – А говорили – нормальная… Ладно. Меня Юлькой зовут. Ну, как?

– Замечательно, – отвечаю я.

Уже позднее, знакомясь с личными делами своих воспитанников, я заглянула и в документы бывших. Юля Самохина была шестым ребенком в семье. У матери – так правильнее. Отцы появлялись и исчезали, увеличивая количество детей в доме и, естественно, проблем. Принеся шестого из роддома и не обнаружив там отца ребенка, покинутая в очередной раз легкомысленным сожителем несчастная женщина спеленала малютку потуже, обернув сверху куском старых обоев, и засунула живой сверток в мусоропровод. А чтобы ребенок не кричал, напоила его через соску молочной смесью напополам с водкой.

Утром окоченевшее тельце обнаружили среди бумаг, мусора и пищевых отходов дворник и мусорщик. Ребенка отвезли в больницу, оттуда сразу же отправили в Дом ребенка – ребенок чудесным образом оказался жив.

Мать лишили родительских прав по отношению к Юле, и это её вполне устроило. Никакого наказания она не понесла.

Странно, дико, непонятно – почему не судили?

Этим вопросом я не раз задавалась, работая в детдомовской системе. Поразительное спокойствие хранили органы правосудия, когда дело касалось незащищенных маленьких граждан и их матерей-злодеек. Никто не бил в тревожный колокол, никто не возмущался разнузданным попранием прав маленького человечка, вина которого была только в том, что он рожден нерадивой мамой.

Его дальнейшая судьба была вполне предсказуема.

Но об этом – потом.

Замечу лишь, что во времена Макаренко маму-девочку, удушившую новорожденного, приговорили к восьми годам тюрьмы, наши же юристы мне так говорили: «Если ввести наказание за «халатное отношение» (!) к ребенку, которого мать не желает или не может воспитывать, то это приведет к росту криминальных абортов».

На мой взгляд – чушь какая-то, а не объяснение. А может… просто кому-то нужны массы бесхозных детей? Ведь это… «живой товар»?!