Шли месяцы, годы. Я учился хорошо. И все уступили, когда я заявил о своем желании изучать восточные языки. Дальнее родство с генеральным консулом Франции, служившим в Египте, стало мне залогом.

— Пусть Фарос делает то, для чего он создан! — решительно сказал отец.

Я изучил арабский, турецкий и персидский. Я был готов для Востока, воспламенен идеей отведать его хмельной вкус.

В мечтах я, паломник искусства и науки, уезжал туда, чтобы нести знания, и возвращался обогащенный тайным умением древних. Мои дорогие родители думали, что я стану домоседом и что занятия мои будут не столь славными. Я же считал, что мое предназначение увянет, если полная приключений жизнь, к которой я так стремился, покорится обязательству перед какой-нибудь Национальной типографией, где я должен буду упражнять свое перо и свою энергию только в библиотечных боях. Если несколько лет жизни, что у меня еще оставались, пройдут над пыльными бумагами, время остановится. Для чего тогда жить? — думал я.

Но однажды судьба моя приняла совсем иной оборот.

Мой шанс звался Ланглес. [3] Этот замечательный востоковед в последний момент отказался присоединиться к экспедиции в Египет, возглавляемой Бонапартом, и вместо него выбрали Фароса-Ж. Ле Жансема. Я, ученый, приговоренный к изучению всякой макулатуры, теперь отправлялся открывать то, что было для меня настоящей жизнью: расшифровку иероглифов. Что могло быть лучше для Фароса-Ж.?

В самую последнюю минуту судьба моя испытала настоящее потрясение. Я смог поехать в Египет, мои следы могли теперь слиться со следами Бонапарта. В Александрии и других местах я гладил роскошные памятники фараонов, я видел, как они появляются из песков Нила и презрительно посмеиваются над нами с высоты своего тысячелетнего великолепия. Что они нам говорили? Не скрывался ли за иероглифами, которые мы нашли, некий сезам, кой мог привести нас к истокам всего мира? Сей вопрос не давал нам покоя.

То, что стало смыслом моего бытия, то, о чем я собираюсь здесь поведать, что я разделил с двумя своими друзьями, казалось, уже дало ответ на этот вопрос, ибо я поверил в чудо, связанное с талантом одного человека. Я имею в виду Жана-Франсуа Шампольона, расшифровщика фараоновых надписей, который 14 сентября 1822 года наконец-то воскликнул:

«Я понял!» Разум одного человека оказался мощнее, чем тысяча других гениев — оттого я и могу теперь написать эту удивительную историю.

По крайней мере, я так думал многие годы, пока не понял, что дело, которому я посвятил значительную часть моей жизни, гораздо таинственнее, чем можно предположить. Чем мог предположить я. Имя Шампольона оказалось связано с невероятной тайной, о которой и будет рассказано ниже.

Огюст Курселль и его преемники должны хранить сей документ, каковой я мучительно заканчиваю, пока тот не пожелтеет за полтора века под замком. И пусть они не усомнятся: соблюдая эту инструкцию, они не просто исполняют последний каприз старика; разоблачения, содержащиеся в этой повести, а равно значимость затронутых персонажей, позволят любому читателю понять, отчего я требую столь длительного молчания.

Также это и повествование тех, кто был участником или простым свидетелем событий, в которых смешались история и судьба их наиболее известных творцов. Бонапарт, ставший Наполеоном, — их составляющая. Он — как бы главная зала. А Жан-Франсуа Шампольон — это замок свода.

Я упомянул императора. Это лишь один из аспектов данного документа, но в 1854 году, когда я пишу эти строки, публиковать сию историю воистину было бы опасно. После государственного переворота 2 декабря 1851 года к власти пришел режим нового Бонапарта, [4] выходца из его семьи, и тот не замедлил провозгласить себя императором французов. Все, что имело отношение к его знаменитому предку, отныне стало святым и подвергается строжайшей цензуре.

Рассказывать о некоторых тайнах, имеющие касание к экспедиции в Египет, разоблачать цель расшифровки (и уж тем более ее результаты) сегодня было бы, по моему разумению, поступком весьма неосторожным. Действительно, существует такая правда, кою в настоящий момент не следует отдавать в руки людей. Станет ли мир мудрее через сто пятьдесят лет? Я надеюсь. Но не мне об этом судить. Что же касается других аспектов данного дела, к коим в прямом и переносном смысле относятся и некоторые иностранные лица, — я вообще не верю, что моя эпоха в силах будет понять.

«Я ничего не могу объяснить», — прошептал я издателю Огюсту Курселлю, вручая ему рукопись. Он всегда был моим другом и пообещал сохранить эти бумаги. Я знаю, что он сдержит слово. Наш договор обязывает и его наследников ничего не читать до 1 января 2004 года. Я заранее прошу у них прощения за гнусную пытку, коей подвергаю их любопытство, но сия благая жертва, полагаю, оправдает доверие, которое я им заранее оказываю; и если, как я надеюсь, этот текст дойдет до того, на кого укажет время, мы преуспеем в первой части нашего предприятия: не обнаружить нашу невероятную тайну до нужного времени и часа.

Я все время пишу «мы», «наш»… Пора объяснить происхождение этого множественного числа. col1_2, которые фигурируют на этих страницах, соответствуют первым буквам имен трех людей, связанных с этим делом. С. — это Морган де Спаг, Ф. — Орфей Форжюри, Л. — это я, Фарос — Ж. Ле Жансем, последний человек в этой истории, чья главная миссия — рассказать обо всем. Три буквы С. Ф. Л. не образовывают одного имени, это имена троих. Спаг, Форжюри и Ле Жансем, трое ученых XIX столетия; и три друга — это последнее слово, уверяю вас, не было для нас ни лишним, ни пустым.

Прежде чем приступить к многолетней работе над «Описанием Египта», [5] мы трое ездили в экспедицию на Восток, который мало-помалу навел нас на мысль, что там мы, возможно, отыщем наш Грааль. Мы жаждали разгадать тайны фараонов, и эта страсть создала между нами наипрочнейший из сплавов. Очень быстро Морган де Спаг, Орфей Форжюри и Фарос-Ж. Ле Жансем образовали одно целое, единое до последнего их вздоха.

Морган умер первым. Потом скончался Орфей. Я — последний из троих; ныне пришел мой черед.