— Мы живем в городе, и нас застигла гроза, — сказал он. — Мы пришли на огонек и просим приюта. Позволь нам обогреться у твоего очага.

Когда он заговорил, лисица вскочила, бросилась к пришельцам, оскалив белые клыки, и заворчала еще более угрожающе.

— Лежать! — крикнула колдунья.

И, услышав голос хозяйки, лисица сразу легла, прикрыла морду хвостом и лишь зорко поглядывала на людей, вторгшихся в ее убежище.

— Идите к огню, если хотите, — сказала старуха, поворачиваясь к Главку и его спутницам. — Я не люблю живых — никого, кроме совы, лисы, жабы и змеи, так что не могу пригласить вас от души. Но садитесь без приглашения, эти тонкости ни к чему.

Старуха говорила на странной варварской латыни, пересыпая свою речь словами из какого-то более древнего и грубого диалекта.

Она не двинулась с места, но следила каменным взглядом, как Главк бережно снимает с Ионы плащ и усаживает ее на бревно — единственное, на что можно было сесть в пещере, — и поярче раздула угли. Рабыня, ободренная смелостью своих хозяев, тоже сняла длинный плащ и робко присела к очагу, в сторонке от них.

— Боюсь, что мы тебя обеспокоили, — сказала Иона своим серебристым голосом.

Колдунья не ответила. У нее был такой вид, словно она на миг пробудилась из мертвых, а теперь снова погрузилась в вечный сон.

— Вы брат и сестра? — спросила она после долгого молчания.

— Нет, — отвечала Иона, краснея.

— Муж и жена?

— Нет, — ответил Главк.

— А, влюбленные! Ха-ха-ха! — Колдунья засмеялась так громко, что в пещере отдалось эхо.

Сердце Ионы замерло, когда старуха вдруг развеселилась неизвестно почему. Главк поспешил пробормотать заклятие, а рабыня стала мертвенно-бледной, как и сама колдунья.

— Чего ты смеешься, старая ведьма? — спросил Главк сурово, но не без робости, после того как произнес заклинание.

— Разве я смеялась? — спросила ведьма рассеянно.

— Она выжила из ума, — шепнул Главк и сразу перехватил взгляд старухи, загоревшийся злобным и живым блеском.

— Ты лжешь, — сказала она отрывисто.

— Не очень-то ты гостеприимна, — сказал Главк.

— Тс! Не надо ее сердить, дорогой Главк! — шепнула Иона.

— Я скажу тебе, почему я смеялась, когда узнала, что вы влюбленные, — проговорила старуха. — Потому, что старым и дряхлым приятно видеть молодых, вроде вас, которые возненавидят друг друга, да, возненавидят, возненавидят, ха-ха-ха!

Теперь уже Иона произнесла заклятие против этого ужасного пророчества.

— Да сохранят нас боги! — сказала она. — Но ты, бедная женщина, видно, никогда не ведала любви, не то ты знала бы, что любовь неизменна.

— Вы думаете, я не была молода? — сказала ведьма. — А теперь вот я стара, отвратительна и ужасна. Таково человеческое тело, таково и сердце.

Она снова погрузилась в зловещее молчание, словно жизнь покинула ее.

— Ты давно здесь живешь? — спросил Главк немного погодя: ему было не по себе от этого молчания.

— А? Да, давно.

— Но ведь это скверное жилище.

— Скверное! Этого мало — под нами ад! — сказала старуха, указывая костлявым пальцем вниз. — И я открою тебе, тайну: темные силы там, в недрах земли, прогневались на живущих сверху — на вас, молодых, беспечных и красивых.

— Эти злые речи несовместны с гостеприимством, — сказал Главк. — В другой раз я лучше останусь в грозу под открытым небом, чем укроюсь в твоей пещере.

— И хорошо сделаешь. Никто, кроме отверженных, не должен искать меня!

— Почему — кроме отверженных? — спросил афинянин.

— Я ведьма этой горы, — отвечала старуха с недоброй усмешкой. — Мое дело — возвращать надежду отчаявшимся: для несчастных в любви у меня есть приворотные зелья; для жадных — способы разбогатеть; для злодеев — средства мщения; а для счастливых и добрых у меня есть лишь то, что и у самой жизни, — проклятия! А теперь оставьте меня в покое.

И мрачная обитательница пещеры снова впала в молчание, такое упорное и угрюмое, что Главк тщетно пытался втянуть ее в дальнейший разговор. По ее неподвижному и замкнутому лицу невозможно было даже понять, слышит ли она его. К счастью, гроза, которая была столь же короткой, как и яростной, начала утихать; дождь лил все слабее; наконец тучи рассеялись, выглянула луна, и ее призрачный свет проник в уединенное жилище ведьмы. Никогда, быть может, не освещала она группы, которая была бы более достойна кисти художника. Молодая, прекрасная Иона сидела у грубого очага, влюбленный Главк, уже забыв о присутствии ведьмы, устроился у ее ног, глядя ей в лицо и шепча нежные слова, а чуть поодаль застыли бледная, испуганная рабыня и зловещая ведьма, устремившая на них свои ужасные глаза. Но прекрасная пара была безмятежна и бесстрашна (ибо любовь вселяет в сердца бесстрашие) в этой темной и жуткой пещере, где было так много странного. Лисица злобно смотрела на них из своего угла; и только теперь, повернувшись к колдунье, Главк в первый раз увидел у ее ног большую змею, которая приподняла голову с блестящими глазами; видимо, яркий цвет плаща афинянина, наброшенного на плечи Ионы, разозлил ее — она угрожающе подняла голову еще выше, готовясь броситься на неаполитанку; Главк быстро выхватил головню из очага, а змея, разъяренная этим, выползла из своего укрытия и с громким шипением вытянулась вверх, став ростом почти с грека.

— Ведьма! — крикнул Главк. — Прогони свою тварь, не то я ее убью!

— У нее вырвано жало, — отозвалась колдунья, пробуждаясь.

Но, едва она произнесла эти слова, змея бросилась на Главка. Грек, который был начеку, мгновенно отскочил в сторону и так сильно и ловко ударил змею по голове, что она, извиваясь, упала прямо в огонь.

Ведьма вскочила и встала перед Главком. Лицо ее уподобилось лику самой злобной из фурий, таким свирепым было его выражение, но даже теперь оно сохраняло следы красоты.