— Черт возьми, — ворчит фермер, — ты его волок по земле. Посмотри, он едва не прорвался…

— У меня была свободна только одна рука, — отвечает мальчуган. — Мешок очень тяжелый… я едва смог его приподнять… В нем фунтов двадцать… Это не настоящее сокровище…

— Много ты знаешь! — полусерьезно, полушутливо произносит бретонец.

— Там даже не позвякивали золотые монетки… Это большой камень.

— А… — разочарованно вздыхают остальные.

— Камень? — Антуан огорчен более других.

— Подождите. — Моарк'х запускает руки в мешок.

Теперь все сгрудились вокруг хозяина и не спускают глаз с мешка с таинственным содержимым. Они следят за невидимыми движениями рук под потертой залатанной тканью. Наконец фермер извлекает свою находку. Он показывает ее всем с гордой улыбкой. Глиняный панцирь не полностью убран. Засохшая глина въелась в углубления. С двух сторон выступают уши. У правого уха неправильная мочка. Она похожа на коготь. Подбородок изъеден проказой времени. Затем начинается тонкая, но удивительно сильная шея. И наконец совсем белый излом. Именно здесь лезвие сломало и покалечило статую. Глиняная печать сна и молчания лежит на глазах и губах. Уши и каменные волосы как бы припорошены глиняной пылью. Присутствующие вскрикивают. В их восклицаниях чувствуется разочарование.

— Голова святого…

— Или Богоматери…

— Очень старая… но ведь все камни старые?

Моарк'х не мешает людям выговориться. Когда все замолкают, он нравоучительно произносит, словно факт находки открыл перед ним больше, чем перед другими.

— Так вот, скажу вам, она куда более старая… Античная, а может, со времени сотворения мира…

— Откуда тебе это известно? — спрашивает Анриетта.

— Откуда? — переспрашивает Моарк'х и серьезно добавляет: — Я догадываюсь…

Он относит камень к рукомойнику и кладет его на пол.

— Подайте лампу, — приказывает фермер, — воду и щетку… Коли считается, что те, у кого нет языка, говорят глазами, надо посмотреть, правда ли это…

Моарк'х смеется. Остальные подхватывают смех, хотя их сердца не расположены к веселью. Все чувствуют необходимость расслабиться за счет этой каменной головы, которая покорно лежит у ног хозяина. Такие находки столь непривычны, что надо воспользоваться случаем. Антуан крепко сжимает лампу, пока Моарк'х оттирает глину, а Галиотт поливает голову из ведра. Вначале щетка очищает губы. От воды глина размокла и легко смывается. Появляются тонкие длинные губы. Лицемерный рот неумеренно широк. Потом открывается нос. Его кончик съеден веками, как и подбородок. Теперь бретонец убирает глину с невидящих глаз. Вода, которую льет служанка, стекает на пол и разбегается коричневыми, охряными и пурпурными струйками.

— Она словно кровоточит, — ворчит Антуан, перекладывая лампу в другую руку.

Никто не откликается на его шутку. Каждый ощущает непонятное стеснение в груди. Антуан не произносит больше ни слова. Громадные каменные глаза широко открыты и устремлены в глаза присутствующих. Зрачки глубоко высверлены в камне. И именно оттуда выплескивается жизнь, которая вдруг оживляет все лицо. Теперь видна сила челюстей, нежность щек и лба, упрямство и двуличие рта… Вдруг проявляется то, чего не было.

— У нее злобный вид, — бормочет Анриетта. — Смотрите, она словно собирается нас обругать… и все же она красива…

Анриетта опускается на колени, чтобы коснуться камня. Гладит ладонью лицо. Оно еще мокрое, но нежное и холодное, как мрамор.

— Дотронься вот так, это приятно… — обращается Анриетта к Моарк'ху.

Бретонец не слушает ее. Тогда она поворачивается к Антуану и берет его за руку.

— Коснись, — настаивает она.

Слуга чувствует, что руки Анриетты обжигают его ладони, словно женщину вдруг охватил приступ лихорадки, но Антуан не касается камня. Фермерша встает. Галиотт не двигается с места. Похоже, ее смущает каменный взгляд. Антуану уже не до шуток, от которых чесался его язык. Люка с беспокойством оглядывает всех. Приближается к Антуану. Моарк'х стоит на коленях, охваченный маниакальной мыслью. Ему кажется, что он читает осуждение в застывших глазах, выражение которых меняется от нежности до гнева. Он думает, что, пожалуй, зря принес голову в дом, где ей нечего делать. Наконец фермер медленно выпрямляется. Суставы его трещат.

— Анриетта, — говорит он, — надо, чтобы ты в воскресенье сказала кюре…

Потом прикусывает губу.

— …нет, не говори ему ничего, а то поставит ее в церковь или заберет себе…

И обращается к Галиотт:

— Сами видите: я нашел что-то ценное. Когда поеду с товаром в Обиньи, покажу голову торговцу стариной. Он даст за нее несколько луидоров. Наверное, не каждый день ему приносят такие прекрасные находки, живые, хоть и из камня.

— Правильно рассчитал, малыш, — вздыхает Галиотт. — Честно говоря, не знаю, что делать этой голове здесь, а кроме того, я бы побаивалась, если бы она весь год попадалась мне на глаза. На мой взгляд, у нее не очень-то честный вид, а потому чем быстрее ты от нее избавишься, тем спокойнее я буду себя чувствовать…

— Она права, — вступает в разговор Антуан, — но все же событие надо отпраздновать.

И бросает взгляд на пустые стаканы на столе.

— Конечно, конечно, — кивает бретонец. — Анриетта, принеси крепкого вина…

Фермерша отправляется за бутылкой спирта, которая стоит в нижнем отделении напольных часов, чьи деревянные бока подрагивают от движения медного маятника. Анриетте вдруг кажется, что та же дрожь охватывает и ее. Виски покрываются бисеринками пота, струйки текут по шее, груди, спине, иссякая на бедрах. Она уже давно не испытывала подобного наслаждения.