— Я не могу здесь больше оставаться, Катла. На Камнепаде меня ничто теперь не держит.

— Папа!

— Я потерял сына; моя жена сходит с ума от горя, и я ничего не могу сделать. Почему я должен валяться возле дымного очага, набивая пищей тело, которое стареет прямо на глазах, и ждать смерти, которая день за днем будет все ближе подбираться ко мне?

— И поэтому ты уходишь в океан зимой, подставляешь голову под удар судьбы, как теленок горло мяснику?

— Если я останусь здесь, то сойду с ума.

Катла едва успела закрыть рот, чтобы не выпалить то, что думала: похоже, хозяин Камнепада уже лишился разума. Рассудком она понимала, что такой план в лучшем случае — глупость, в худшем — намеренное самоубийство, но сердце ее громко билось, а ладони неожиданно вспотели, хотя ночь была холодная. В последнее время она часто испытывала ощущение, словно достигла вершины, к которой шла много дней. В голове ее звучало предупреждение о том, что она должна остаться, но Катла решительно отвергла его, заперев в самом дальнем закоулке сознания, где она держала под замком все сомнения, страхи и прочие вещи, которые мешали ей с тех пор, когда она впервые покинула землю и ушла в море.

— Меня здесь тоже ничего не держит, папа. Возьми меня с собой. Я могу грести, управляться со снастями, знаю, как править судном. Я не слабее любого мужчины, и ты знаешь, что не услышишь от меня ни слова жалобы в самых трудных испытаниях. Какой от меня прок здесь, под каблуком у матери? Что бы я ни делала, она смотрит на меня с укором. Я не умею стряпать, шить, прясть или ткать, не умею вести себя так, как ей хочется. Мне не нужен муж, и потеряла я не меньше тебя. Позволь мне плыть с тобой.

Аран Арансон смотрел в лицо дочери и в свете луны видел, что она горит как в лихорадке. Как она похожа на него! Взгляд его стал колючим, он быстро отвел глаза.

— Не могу. Твоя мать никогда не простит мне, если потеряет в море еще одного ребенка.

— А как же Фент?

— Я обещал ему место на корабле.

Катла была возмущена.

— Но это нечестно! Почему Фентом можно рисковать, а мной — нет? Возьми меня вместо него — ты знаешь, что от меня будет больше проку!

— У меня есть свои причины.

В его памяти всплыл образ Фестрин Одноглазой, которая велела ему хорошенько смотреть за дочкой. Он никогда не признался бы в этом ни одной живой душе, но сама мысль о том, что сейда может вернуться на Камнепад, вызывала холод в животе, а волосы на голове вставали дыбом, как на загривке испуганной собаки. Катла уже однажды ослушалась его, тайно пробравшись на судно Тэма Лисицы; больше у нее эти штуки не пройдут. А Фенту дома заняться было нечем, не к чему приложить свою становящуюся все более неуправляемой энергию. К лету не одна смазливая девчонка родит рыжеголового младенца.

— Я так решил, Катла, поэтому не трать силы на уговоры и не вздумай обманом проникнуть на судно. Я не такой податливый, как Тэм Лисица. Я тебя не колеблясь выброшу за борт.

Воспоминание о предводителе актеров внезапно наполнило Катлу отчаянием. Если такой сильный и энергичный человек, как Тэм Лисица, сгинул в море, то какие шансы уцелеть у других? Она взглянула на «Длинную Змею» иными глазами. Судно красивое, но эта красота казалась теперь какой-то мертвой, обреченной; для моря оно — всего лишь щепка, которой по своей прихоти будут играть волны и буйные ветры. Действительно ли она хочет цепляться за его снасти, когда ветер будет реветь в ушах, осыпая ее колючим снегом и ледяными брызгами?

В глубине души она знала ответ на этот вопрос. Что бы ни было — да, да, да.

Следующие несколько дней Катла старалась не попадаться отцу на глаза. Она не хотела, чтобы он заподозрил, что она одержима желанием плыть. Катла была убеждена, что если он посмотрит ей в лицо, то прочтет по глазам ее намерения и запрет в каком-нибудь сарае до тех пор, пока «Длинная Змея» не отчалит и не скроется в море. Между тем Аран и его супруга нарушили свое долгое молчание по отношению друг к другу. Сначала состоялась яростная перебранка, за которой последовали слезы и упреки. Несмотря на то что Бера храбрилась, Катла видела в глазах матери страх — она уже потеряла любимого сына, Халли, а вскоре могла лишиться человека, от которого она его родила, и еще одного сына, Фента.

Весть о том, что час отплытия близится, пронеслась по всему острову. Люди, набранные в команду, выразили некоторое удивление столь ранней отправкой — в лапы штормов, в объятия льдов; но, несмотря на ропот, ясно чувствовалось общее радостное возбуждение. Как и хозяину Камнепада, всем надоело валяться у очагов и заниматься рутинной работой: их манил океан, и они готовы были следовать за Араном Арансоном хоть на край света.

Весь остров гудел, как потревоженный улей. Днем и ночью шили парус — без всяких украшений, потому что Аран очень спешил. В то утро, когда парус был готов, женщины вынесли его из дома во двор и пропитали с подветренной стороны бараньим жиром, чтобы он мог удерживать ветер. Весла отполировали и тоже обработали жиром, чтобы они легче скользили в воде; веревочные петли, которыми крепились весла на борту, напитали китовым жиром, и они стали водонепроницаемыми и эластичными. Наконец, вынесли наружу весь деготь и смолу, какие были, развели костры и стали варить замазку, чтобы проконопатить корабль. Казалось, весь остров провонял запахом смолы и мокрой шерсти. Следующим утром на судне установили массивное мачтовое гнездо, а в него — мачту, и Мортен Дансон лично убедился, что она вошла плотно и надежно закреплена. Небрежно установленная мачта, которую сносит во время бури, — лучший способ погубить корабль и всю команду, а для корабельщика, построившего судно, — навсегда испортить репутацию и навлечь на свою голову проклятия. Парус притащили со двора и расстелили на берегу — в порывах свежего бриза его полотнище вздымалось волнами, — а потом аккуратно свернули. Катла, ощущая зуд в ладонях, смотрела, как акробат Джад легко взлетел вверх по мачте, ловко натянул ванты, закрепил снастями рею.