— Ты так много путешествовал и ничего не запомнил? — удивился старик.

— У меня дырявая память. В ней отчего-то задерживаются лишь пейзажи, а люди и судьбы выпадают куда-то.

— Ну, так расскажи про пейзажи. Я ведь, кроме этой степи, и не видел почти ничего.

Дийк послушно заговорил. Он рассказывал о великой грозе, которую видел. Небо тогда по цвету сравнялось с землей, а молнии сверкали так часто, что на ни секунду не становилось темно. Трудно было дышать, волосы на голове стояли дыбом от разлитого в воздухе электричества. И было странно — почему он еще жив, почему ни одна из тысяч молний не испепелила его. Хотелось спрятаться, забраться в глубокую нору или погреб, но было некуда — дело происходило вдали от жилищ, на холмистой равнине. И одновременно тянуло забраться высоко-высоко, чтобы можно было дотронуться до сизых туч руками, а яркие плети молний свистели бы у самого уха…

Еще он рассказывал о пляже с черным песком, который омывали волны океана темно-алого цвета. Вода в нем была такой густой, что в ней нельзя было утонуть, но лишь завязнуть, как в киселе. В океане жили странные создания, умевшие менять форму тела, перетекая из одного в другое, словно из сосуда в сосуд. Они выплывали на поверхность глухой ночью и пахли, пахли так необычно и прекрасно, что хотелось умереть, когда они погружались на дно, унося свои ароматы.

Он вспоминал снежные равнины мира Наки, где солнце дробилось на миллиарды искорок в твердых кристаллах и резало до обильных слез глаза, и так странно было, обернувшись, видеть собственные следы, тянущиеся цепочкой, нарушавшие гармонию бесконечного блистающего белого…

Дийк говорил, и собственная речь повергла его в состояние транса. Он вновь видел все, о чем рассказывал, ощущал дивный запах странных океанских созданий, и привкус терпкой зелени на губах под кронами тысячелетних вязов в священной роще, и душную трясину разноцветных болот, и потусторонний холод горных вершин.

Когда он замолчал и включился в реальность, обнаружил, что слушают его уже двое. Даже трое — если считать растянувшегося под лавкой Гоа, озадаченно пялившего на хозяина золотые глаза и в непонятном волнении подергивавшего лапами.

Наки уже не лежала, а сидела, завернувшись во что-то яркое, вроде лоскутного одеяла, и медленными глотками тянула горячий настой из глиняной кружки. Старик сидел рядом и, приобняв ее за плечи, поддерживал кружку ладонью.

— Я и не знала, что ты так умеешь. Что в тебе есть такое! — Ее голос звучал слабее обычного, но несравненно бодрее, чем накануне.

— Я и сам не знал.

Промир отвернулся от их глаз, чувствуя себя опустошенным. Словно он не просто вспоминал, а долго и последовательно освобождался от чего-то.

— А какие у тебя еще есть скрытые достоинства, о которых я не подозреваю? Хотелось бы узнать: ведь ты мой попутчик. Вдруг ты ночами вышиваешь гладью или вяжешь варежки, а я и не догадываюсь.

— Нет, этим я точно не занимаюсь, не беспокойся! — Дийк фыркнул. — Это бабское дело, а я мужчина.

— Жаль, — девочка вздохнула. — Мне давно хотелось иметь вязаную шапочку, а то уши часто мерзнут. Может, стоит научиться?

Промир с рычанием вскочил на ноги, прыжком достиг лежанки, но вместо того чтобы задушить насмешницу, растрепал ей волосы.

— Я дико рад, что тебе лучше! Никогда больше не смей меня так пугать, вредная, безмозглая девчонка.

Наки тихонько захихикала. Она прислушалась к себе и кивнула:

— Да, мне лучше. Только спать очень хочется. Дедушка, — повернулась она к хозяину дома, — можно, я посплю?

— Конечно, малышка.

Она повозилась на лежанке, устраиваясь поуютнее. Перед тем как окунуться в целительный сон, Наки схватила ладонь старика и горячо пожала ее.

— Спасибо тебе, дедушка! И тебе тоже, — вспомнила она про своего спутника. — Спасибо, что не бросил меня, когда я стала обузой. Обещаю, что больше так не буду.

— Спи, Наки, — наклонившись, промир поцеловал ее в лоб. И с радостью отметил, что жар почти спал.

— Завтра девочке станет совсем хорошо…

Они сидели со стариком на улице, у дверей хижины, и разговаривали вполголоса, чтобы не потревожить ее сон.

Привратник вытянул худые жилистые ноги и неторопливо поглаживал большую лобастую голову рыша, которую тот пристроил ему на колени. Гоа тихонько посвистывал — должно быть, исполненный той же благодарности, что и его хозяин — за Наки, за кров и еду. Он старался выводить рулады нежные и мелодичные и от избытка прилежания подрагивал темной кисточкой на хвосте и часто моргал.

Бесцельно слонявшийся по двору голенастый Рум поглядывал на зверя с неприязнью, должно быть, ревнуя.

— Спать, иди спать, Рум…

Но птица сердито топнула лапой, протестуя. А затем принялась демонстративно и шумно искать что-то — или кого-то — у себя под крылом.

— Я даже не знаю, чем отблагодарить тебя…

— Пустяки! — Старик пренебрежительно махнул рукой. — Да ты и так уже отплатил: давно я не слыхал такого увлекательного рассказа. Развлек ты меня и порадовал, как никто.