Туман войны

Книга о событиях из жизни советского офицера Егора Шубина, военного советника, сотрудника отдела «С» службы «А», Первого Главного Управления КГБ СССР.[1] Группа советских военных специалистов сталкивается с необъяснимыми явлениями, происходящими в Колумбии в 1990 г. Шубину предстоит выжить и открыть дорогу в новый загадочный мир планеты Гелион — прародины всех цивилизаций, оставивших след на планете Земля.

Преодолевая навалившуюся после ночного выхода усталость, надвинув панаму на глаза, я шёл к хижине, в которой нас разместил команданте Рауль — предводитель шайки наркоторговцев, гордо именующих себя «повстанцами», борцами за народное счастье. Но на самом деле, это была почти армия, общей численностью до двух тысяч бойцов, не считая глубоко законспирированных подпольных ячеек в городах. А если брать приграничные районы и сельскую глубинку, то были организованы самодеятельные отряды милиции, с верными людьми подчиняющиеся разведотделу штаба армии во главе с лидером EFPLC — Франсиско Вера, по прозвищу «Снайпер». Генералу было уже под шестьдесят, но он крепко держал все нити управления в своих не знающих дрожи руках. Рауль и его сорок бойцов были лишь небольшим отрядом этого мощной, и хорошо вооружённой армии, соперничающей за влияние на наркотрафик с семьями крупнейших колумбийских картелей вроде того, что базировался в Медельине. Снайпер получал в среднем по 130 долларов с каждого килограмма продукции, что позволяло ему закупать современное оружие и нанимать лучших военспецов по всему миру. Меня и ещё нескольких ребят собрали на подмосковной базе Минобороны и окольными путями забросили сначала в Перу, а потом уже сюда в эту колумбийскую глушь.

«Герильерос», [4] захватили пленного — молоденького полицейского капрала, и целую кипу документов, включая свежую карту городка Лас Ниньос. В документах содержались данные по размещению опорных пунктов и расписание патрулей на северной дороге и в окрестностях военной базы прикрывающей подходы к городу и стерегущую подходы в оперативный район батальона Рауля, перерезая партизанам подходы к трём основным дорогам ведущим к побережью. Недавно, натасканные американцами коммандос, перехватили караван с провиантом и лекарствами шедший в лагерь. Теперь Рауль неистовствовал, самолично прострелив башку назначенного всего две недели назад начштаба. Потом он вызвал к себе нашего «батю» и потребовал этот груз вернуть. «Команданте» через местных индейцев прознал, что военные груз перепродали другой банде «повстанцев» и повезут его к месту встречи через два дня своими силами. Маршрут был известен: троп через сельву, по которой смогут пройти гружёные мулы, в здешних местах всего три, две из которых контролируют люди Рауля.

Парило совершенно непереносимо, а мелкие, злющие мошки вились вокруг головы и не скрытых курткой рук. Я всегда носил американский «тигровый» [5] камуфляж, который поставляли партизанам местные контрабандисты, чтобы не выделяться среди людей Рауля. Его, с лёгкой руки нашего командира подполковника Серебрянникова, спецы называли просто — «зёбра». У группы военных советников были только свои мелкие отличительные признаки, по которым мы всегда распознавали друг друга: широкая, тоже в разводах полос, бандана, да закатанные по локоть рукава. Мошки зло пищали, но не кусались: состав из местных трав, который готовил знаменитый на всю округу «курандейро», [6] покрывал руки, лицо и шею, придавая коже зеленовато- коричневый оттенок, делающий малозаметным на фоне густой листвы сельвы, не оставляя лёгкого шанса для вражеского охотника на партизан. Ботинки носили британские, а не американские как все тут. Британская обувка была с хорошей вентиляцией ступней, гораздо лучше амеровских хвалёных берцев. Ходить было удобно и комфортно, потому как только местные могли расхаживать по сельве босиком, не боясь особо укусов змей и насекомых. Белому человеку всегда приходится тяжелее: прививки и курс выживания дают едва ли треть от необходимых здесь знаний. А по субъективным ощущениям, гринго просто казались для местной фауны вкуснее аборигенов, может быть даже деликатесом. Многому приходилось учиться у индейцев, которые охотно делились своим опытом, в обмен жадно обучаясь приёмам рукопашного и ножевого боя, стрельбе из понравившегося им АКМ. Один парень, щуплый и худющий как черенок от метлы, до того полюбил выданный ему автомат, что не расставался с ним даже во сне. А в замен индейцы показывали как слушать лес, находить незаражённую воду, какие корешки и зверьё можно употреблять в пищу. И самое главное, как тихо и неслышно срубить пендостанских [7] диверсов, которые в последнее время действовали почти в открытую. Лишь изредка утруждая себя испанским языком в радиопереговорах, но такие меры маскировки своей принадлежности были скорее исключением, нежели правилом. По идее, среди американских военспецов, должны были преобладать испаноговорящие, не так выделяющиеся на общем фоне парни с подходящим фенотипом. Этнические кубинцы, например, или испаноговорящие выходцы из Флориды вполне бы сошли за местных. Однако по какой-то причине, мне часто случается сводить короткое знакомство и слышать трёп в эфире исключительно на английском языке. Преобладал так называемый «южный» говор, когда слова растягиваются, иногда сбиваясь на маловразумительную скороговорку, в которой еле улавливается общий смысл. Видимо «испанцев» берегут или просто выбраковывают по каким-то своим внутренним стандартам. На моём личном счету были уже две большие стычки с амерами. В последней из таких «встреч», мы подошли к расположившейся на днёвку диверсантам, миновав развешенные чуть ли не всюду мины и растяжки, практически вплотную. Бой получился коротким, почти всех удалось взять в ножи, без единого выстрела, лишь одного Серебрянников приложил из пистолета почти в упор. Там я во второй раз в жизни сошёлся в рукопашную с живым противником. Страх был, только помня свой предыдущий опыт, он застрял где-то на задворках сознания, временами, только подстёгивая рефлексы. Выпад — блок, уход вправо — удар! Его глаза… Вот, пожалуй, единственное, что запомнилось мне в тот момент: удивлённые серые глаза американца, с уже затухающей искрой жизни в них…

Удар мне ставил весёлый, совсем непохожий на матёрого кровопускателя, седой майор в учебном центре под Москвой. С шутками-прибаутками он долго со мной возился, ни разу не используя деревянные муляжи клинков, а сами удары отрабатывались на хитрых манекенах. Ощущения от работы с ними, почти не отличались по ощущениям от тех, как если бы клинок вонзался в человеческое тело. Был потом и более жёсткий практикум, но об этом не хочется вспоминать, хотя стыдиться и не чего…

Потом всё было очень просто: трупы раздели и сбросили в небольшую скальную расщелину: в тех местах пещеры иногда попадаются почти на ровном месте. Заросшие всякой вьющейся мерзостью, эти каверны в земле, представляют для человека не меньшую угрозу, чем небольшая яма-ловушка с заострёнными деревянными колышками смазанными жиром какой-то местной разновидности землеройки, или просто растяжками и хитро развешенными по деревьям противопехотными минами. Амеры очень хорошо выучили эту науку во время вьетнамской войны и довольно успешно применяли полученный опыт на практике. Теперь они, все шестеро, стали кормом для десятка-другого падальщиков и мириадов мелких насекомых и неизвестно ещё, что хуже: хищников можно и отпугнуть, но вот жуки пожирают даже живого человека стоит ему только чуть пораниться и на минуту задержаться на одном месте.

В сельве от трупов очень скоро уже ничего не останется: двое суток и даже кости зверьё растащит по норам. Так здесь исчезает очень много народу; местный лес напоминает мне огромный зелёный океан, не затихающий ни на минуту в бесконечном танце жизни. Тут постоянно идёт война, все воюют против всех и люди с их передышками на сон и просто праздный отдых, кажутся жалкими, слепыми и глухими кусками мяса. Сельва просто терпит их присутствие какое-то время, забавляется, глядя на их страдания и суетливую беготню, которую мы, люди, зовём войной и в конечном итоге всё равно берёт своё, поглощая людей без остатка, не оставляя на зелёной поверхности ни малейшего следа…

Я поправил панаму и надвинув её сильнее на глаза, пошёл на северную окраину лагеря, где «батя» или как его зовут местные — команданте Сильверо, уже приступил к допросу пленного. Картина напоминала фотографии, какие часто печатали в своё время в газете «Труд», под общим названием: «зверства эскадронов смерти в Сальвадоре». Батя стоял скрестив руки за спиной, расставив ноги почти на ширину плеч, На голове его было армейское кепи с длинным козырьком, куртка «тигровой» камки была расстёгнута, рукава засучены, тёмно-зелёная майка открывала фрагмент широкой волосатой груди с цепочкой, местного «собачьего жетона», [8] который батя носил скорее из некоей издёвки, нежели следуя правилам. Умри любой из нас, никто даже не чихнёт два раза, поскольку нас тут вроде как и нет вовсе. Я — на Алтае, в командировке, откуда Наташа исправно получает письма, которые, пишу ей каждую неделю, «Батя» в своём долбаном Подмосковье, муштрует новобранцев в пехотной части, где он числится заместителем командира полка и сейчас с салабонами лазит по тамошним буеракам. О чём его жена и двое уже взрослых детей тоже получили соответствующее известие. Остальные ребята тоже имеют свою, официальную отмазку, согласно которым нас можно как поощрить, если останемся живы, либо списать в чистую, если пропадём в местном винегрете из противоречивых интересов и запредельных амбиций.

Вообще, батя, любит вживаться в образ, вот и сейчас, он закурил вонючую чёрную сигару — страшное оружие массового поражения, от которого дохнут не только местные комары, но и слабые на дыхалку люди. Сам я не курю, поскольку избавился от этой привычки после прихода в группу к Серебрянникову. Сам он баловался табачком только на базе, а перед делом всегда завязывал на то время, что мы будем в рейде и других на это выдрессировал строго. Вот я и решил завязать с куревом насовсем, чтобы не перестраиваться каждый раз тереть пухнущие от нехватки никотина уши. Стало легче жить, но иногда всё ещё тянет выкурить сигаретку, под которую так легко соображается…

— Ты мне сейчас не просто всё скажешь, cabron! [9] Я ещё буду затыкать твою поганую пасть. — Батя вплотную подошёл к привязанному к столбу пленному, парню лет двадцати. Тот держался храбро, хотя люди Рауля уже основательно ему наподдали. Судя по всхлипам, издаваемым пленным полицейским при каждом вздохе, у него был двухсторонний перелом рёбер. Между тем, батя продолжал, мешая английские и испанские слова: — Сегодня ты видишь солнце в последний раз muchacho! [10] Если ты не бросишь играть в молчанку и не расскажешь, когда твои друзья повезут украденное у нас продовольствие, тебя заживо сожрут муравьи. А для этого, мелкие твари сначала заберутся тебе в брюхо, пролезут в башку и выедят твои глупые мозги… Эй, — Он обратился к двум местным бойцам, явно индейской наружности, невысоких и черноволосых задохликов, данных Раулем в помощь. — Развяжите этого придурка и пойдём навестим Долорес.