По вечерам Юхим, собрав вокруг себя сестер и санитарок, любил рассказывать непристойные истории, сопровождая повествование неприличными жестами и телодвижениями. Когда красноречие достигало апогея, он своими несоразмерно длинными конечностями, раздувающимися ноздрями, из которых торчали кустики волос, и очень подходящим к его сухопарой, жилистой фигуре тонким пронзительным голосом действительно смахивал на старого похотливого козла.

Последним из душа санитар вытолкнул Статуэтку и прислонил его к стене в углу коридора. Увлеченный раздачей чистого белья, Юхим надолго забыл о его существовании. Больной, в чем мать родила, понуро опустив голову, простоял в углу не менее получаса. Закончив все дела, санитар подошел к нему, держа в руках кальсоны и рубаху.

— Стоит статуя и смотрит вниз. А вместо х...я лавровый лист, — радостно проблеял Цап и хлестнул скрученными кальсонами Статуэтку между ног.

То, что произошло после этого, не укладывалось ни в какие рамки. Статуэтка сделал шаг вперед и влепил Юхиму звонкую пощечину.

— Ты Козел! — коротко отрубил душевнобольной, выхватил у Юхима из рук кальсоны и направился к себе в палату.

Статуэтке пришлось бы туго, но его спасла счастливая случайность. Из глубины коридора за происходящим наблюдал заведующий.

«Поразительно, — подумал врач, — около двадцати лет этот больной находился в стопорном состоянии и ничто не предвещало ремиссии. А только что он адекватно отреагировал на действия санитара. Надо просмотреть его историю болезни и тщательно проанализировать все назначения за последний месяц. Завтра же отведу его на кафедру».

Доктор сделал замечание стоявшему навытяжку санитару и не спеша удалился к себе в кабинет.

«Может, этот случай взять за основу моей будущей диссертации? — подумал он. — Кажется, я засиделся в этой глуши. Кандидатская поможет перевестись в городскую клинику и занять достойное положение. Не всю же жизнь сидеть в этой дыре».

Так неожиданно Свисту везло только два раза в жизни. Первый раз это случилось, когда он со своим другом по кличке Джем убежал из детдома. Эта кличка прилипла к нему после того, как он стащил с детдомовской кухни трехкилограммовую жестяную банку яблочного джема, которую смог осилить только до половины. С расстройством желудка и аллергической сыпью он неделю провалялся на больничной койке.

Им стукнуло уже по пятнадцать и казенные стены стали казаться чересчур тесными. Очутившись одни в чужом городе, без копейки в кармане, голодные и злые, беглецы почти сутки бродили по незнакомым улицам и ничего не могли придумать. Когда Свист и Джем проходили мимо воинской части, с высоты бетонного забора их кто-то окликнул.

— Эй, салаги, — поманил пальцем молоденький солдатик, — сгоняйте через дорогу в гастроном и возьмите десять бутылок белого вина по три двадцать. — Он протянул Свисту деньги и рюкзак. — И не задерживайтесь, одна нога здесь, другая там. У меня сегодня день рождения. Да смотрите, чтобы патруль вас не застукал, когда будете передавать рюкзак.

Тридцати двух рублей Свисту и Джему хватило на билет в город, где родился Свист, и плотный ужин.

Северный городок, куда они с трудом добрались, на вид был таким сонным, что казалось, будто кто-то забыл его среди туманных лесов. Рубленая избушка с резными наличниками и полинявшими ситцевыми занавесками на окнах, в которой доживал свой век его дед, стояла на берегу извилистой речки, уходящей в неизвестность. Перед тем как бежать из детдома, Свист «случайно» заглянул в свое «личное дело» в надежде узнать адрес родственников. Оказалось, что он был сыном пленного немецкого офицера и учительницы немецкого языка. Отца он совсем не помнил, а образ матери, размытый десятилетней разлукой, был далеким и неясным. Погостив неделю у деда, старого чекиста и бывшего начальника лагеря, где до пятидесятых годов содержались пленные немцы, он узнал подробности смерти матери и сходил на ее могилу.

Уехали Свист и Джем по-английски, не попрощавшись, прихватив на память именные золотые часы деда и пачку писем на немецком языке с подписью: Христиан фон Бранденбург.

Продав на барахолке дедов брегет, путешественники отправились в Комсомольск-на-Амуре, где у Джема жила родная тетка. В этом городе прошла их юность, и там они получили свой первый срок.

Второй раз неожиданный фарт пришел Свисту, когда ему было уже около тридцати. «Дело», которое он планировал, сорвалось, и он, взяв билет на Москву, долго сидел в привокзальном ресторане, ожидая поезда. Когда до отправления оставалось меньше часа, он рассчитался с официанткой и, прежде чем пойти на перрон, зашел в туалет. Заняв одну из двух кабинок, сел на корточки на унитаз, по рассеянности забыв закрыть дверь на крючок. Когда он расстегивал брюки, то револьвер системы «наган», который был у него за поясом, пришлось взять в руки. Неожиданно дверь распахнулась, и на пороге кабинки появился незнакомец с дипломатом в руках. Увидев сидящего на «толчке» Свиста и направленный револьвер, тот опешил. Свист моментально сообразил, что надо действовать, и уверенно произнес: «Ни с места. Вы арестованы. При попытке к бегству буду применять оружие».

Незнакомец бросил дипломат и вмиг исчез. Свист даже не успел толком его рассмотреть. Пока он одевал штаны и прятал «наган», беглеца уже и след простыл. «Скорее всего, это был вор-профессионал, промышляющий в поездах, который в уединении, в туалете, хотел осмотреть свою добычу, — подумал Свист. — Дай Бог мне каждый раз красть украденное».

В кейсе среди прочих вещей было пять тысяч бундесмарок и брильянтовая брошь. После этого случая ему очень долго шел фарт. Как все охотники за удачей, Свист верил в приметы. И теперь, когда фортуна опять преподнесла ему неожиданный подарок, понял, что черную полосу в его жизни снова сменяет белая.

Глава 7

СТАРАЯ ЧАСОВНЯ

После смерти Кортеса заведующий стал каждый день показываться в отделении. Иннокентия он собственноручно отвел в «буйняк» и приказал прификсировать к койке. «Такова участь всех фаворитов. Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь», — подумал Свист.

Несчастному горбуну был назначен курс сульфазина и галоперидола, от которого температура подымалась до сорока градусов, и выкручивало все тело. Доза была максимальной. Редко кто мог выдержать такую нагрузку.