— Над знамением нашему служителю нужно будет подумать, а вот то, что девушка для жертвенного приношения исчезла бесследно, то в этом нет сомнения, моя госпожа…

По мере того, как до Иш-Чель доходил смысл сказанного, она пыталась осознать его, но

случившееся было настолько неожиданным, что скрыть удивление и растерянность не удалось. Ее округлившиеся от удивления глаза встретились со смеющимися глазами воина. Чтобы скрыть растерянность она решила рассердиться:

— Кажется, происходящее тебя только забавляет, Кинич-Ахава! А ведь жертва должна быть принесена!

— Да? Если я не ошибся, то в этот раз твоя богиня получила не одну, а восемь лучших воинов твоего отца, моя госпожа!..

— Нет, нет… — забеспокоился оживший перепуганный жрец, испуганно взмахнув руками, — Они не могут считаться принесенными в жертву, господин, ведь… кровь не пролилась на жертвенный камень, да и час не тот.

Кинич-Ахава поморщился — его раздражал трусливый жрец.

— Тебе мало восьмерых молодых мужчин?

— Но эта земля не освещена и не то время… — испуганно лепетал жрец, для которого смысл происшествия начал принимать неприглядную и пугающую окраску. Теперь жрец думал только о том, как обезопасить себя от гнева халач-виника Кокомо и втолковать своим беспечным господам суть произошедшего. Но была одна проблема — он не знал и никак не мог придумать, как ее решить. Пропажа рабыни — это пустяковое дело в городе, где никто не будет проверять, ту или не ту рабыню принесли в жертву. А здесь, пропажу личной рабыни дочери правителя уже не скрыть, да еще и объяснить растолковать нужно правильно. Но, как?.. Его язык никак не хотел говорить то, что ждали паломники.

— Послушай, это мы и сами знаем. Объясни, что делать дальше? — властный голос Кинич-Ахава наконец-то пробился сквозь пелену страха, и жрец понял, что сможет сыграть в этой истории довольно почетную роль. Он знал, что госпожа, нося имя богини, старательно изучила все ритуалы, посвященные ей, и могла трактовать любые знамения едва ли не лучше его. Жрец осознавал, что госпожа начала понимать, чем все может обернуться. Он видел, с каким испугом и надеждой Иш-Чель смотрела на своего брата и жениха. Оставалась слабая надежда сохранить лицо и обратить ситуацию себе во благо.

Кинич-Ахава этот растерянный взгляд был хорошо знаком. Сколько раз он его встречал, когда совсем юная Иш-Чель сталкивалась с неизвестным! Этот взгляд требовал совета и поддержки, смущаясь своей беспомощности. Он вселял в Кинич-Ахава уверенность в себе, как мужчины, главы их будущей семьи. Ему нравилась покорность и беспомощность будущей жены, стремящейся переложить решение важных вопросов на него — это было залогом их будущего мирного и счастливого существования, когда они станут супругами.

Жрец, с трудом скрывая свой страх — ему очень не хотелось брать на себя ответственность, жалобно пропищал, быстро подыскивая слова:

— Моя несравненная госпожа, нам нужно срочно найти другую жертву… я хотел сказать рабыню. То, что бывшая рабыня… жертва исчезла — плохой знак и… но богиня милостива к тебе и мы…

— Так займись этим! — перебил жреца Кинич-Ахава. Жрец с поклонами, скрывая радость, что избавлен пытаться что-либо объяснить, скрылся в толпе.

— Мне нужно поговорить с братом. Займитесь все делом, ничего не произошло!

Челядь разошлась, тихо перешептываясь. Все с усердием занялись своими обязанностями. Брат и сестра остались наедине. Иш-Чель пригласила Кинич-Ахава присесть рядом с ней на шкуры. Кинич-Ахава сел достаточно близко, чтобы можно было говорить, не повышая голоса. Свое копье он продолжал держать одной рукой и изящно на него опирался. С детских лет ему внушали, что воин не расстается с оружием даже во сне. Этому правилу он следовал всегда.

— Ты испугалась? — большие глаза Иш-Чель наполнились слезами — она никогда перед ним не скрывала своей беспомощности. В ответ она смогла только кивнуть и вздохнуть, потому что мысли ее были в смятении, Но, собравшись с духом, она спокойно ответила, мысленно благодаря Кинич-Ахава за ту паузу, которую он дал ей, чтобы она могла собраться с духом:

— Это плохой знак. Я хотела просить богиню дать нам счастье, а теперь… — в голосе было столько грусти, что Кинич-Ахава вынужден был срочно найти слова, которые смогли бы ее ободрить. Он нежно погладил руку сестры, стремясь выиграть время. Посмотрев по сторонам, улыбнулся:

— Свое счастье мы будем делать сами. Боги столько лет были к нам милостивы. Скоро мы совершим свадебный обряд, и ты станешь моей женой, в Коацаоке родятся наши дети, и все будет идти, как шло.

— Но гонцов от твоего отца все еще нет… — Иш-Чель задумчиво взглянула на жениха, и через секунду ее светлые глаза подернулись дымкой — она уже погрузилась в себя, не слыша и не видя ничего вокруг.

Иш-Чель на миг вошла в мир духов, с которым была дружна с детства, ей не нужно было принимать специальных напитков, чтобы войти в транс, в этом мире она была своей. И он при ее появлении начинал играть золотыми бликами. Откуда-то появлялось легкое дуновение, оно создавало ощущение полета. Блики становились разноцветными. Они мягко и плавно становились то ступеньками, то дорожкой, то вдруг превращались в каноэ, украшенное дивными цветами, и тогда казалось, что она скользит между миллиардов воздушных радуг, раздвигает их руками, ощущает ласковое тепло, от чего на душе ее становилось легко и спокойно.