Вставляю в рот сигарету. Мать (ц. 70 000) девушки, которая стоит передо мной, раньше была экскурсоводом, а еще работала в магазине одежды «Карнабайр». Помню ее груди — по рекламе. Помню «City». Помню «Utd». Помню время, когда результаты футбольных матчей были важнее всего. «Волки» выиграли у «Суиндона». Помню время, когда в нашей стране никакой порнухи не было, кроме разве что реклам про рак матки. Наверно, меня испортило воспитание. Двадцать лет бес-передачной скуки. На экране — черно-белые шахматные задачки. Или какой-нибудь закос под Клио Лейн (ц. 45 000). Во мне сидит бестелевизорный четверг [295] . Как незакрашенное место в мозгу. Мне никогда его ничем не заполнить. Женщины не такие похотливые, как мы. Это, наверно, из-за беременности. Не пустят к себе кого попало. Хотя нет… Вот, наши исландские матери-одиночки… Если бы эта — которая стоит передо мной — обернулась и спросила: «Не хочешь пойти ко мне домой и переспать со мной?» — я бы сразу пошел ловить машину. А если б я потормошил ее за плечо и спросил: «Прости, могу ли я попросить разрешения пойти к тебе домой и переспать с тобой?», она бы ответила: «Еще чего! Дрочи!» А я бы спросил: «Прямо здесь?» У женщин есть время на размышления. У них мышление не скатывается каждые сорок секунд ниже пояса, они могут весь день давать ему более изысканную пищу: философствовать о жизни после смерти или смерти после жизни и тому подобное. Они — летящие птицы. Мы — мочащиеся быки. Привязанные в загоне. В хлеву халявы. Где весь пол загажен. Есть ли половая жизнь после смерти. А у женщин есть время, свободное от половых фантазий, они свободны от когтей зверя ниже пояса и могут на досуге спокойно думать. Поэтому так обидно, что они не думают. Что у нее в голове? Дети, дом, директор. Мать, домохозяйка, секретарша. Ага. А еще, хорошо ли она выглядит. Почему женщины всегда думают о своем внешнем виде, когда нам всего-навсего хочется к ним внутрь? Вечно у женщин какая-то реклама для туристов: спешите посетить меня! Помада привлекает. Макияж, чтоб подделывать красоту. Далекий бог на пятидесяти каналах! Дай мне хоть одно неподдельное пятнышко красоты! Ну да… Женщина! Мы думаем о ней. А она думает о том, думаем ли мы о ней.

Я тереблю ту, что стоит передо мной, за плечо. Она поворачивается. Она (ц. 35 000) блондинка, а вокруг глаз у нее синее. Примерно двадцать пять зим. Дошла где-то до семнадцати. Женщины — подержанные машины. Сколько лет на тебе ездили? Мне захотелось высосать у нее сопли. Но вместо этого я ограничиваюсь вопросом:

— Эй! У тебя ремень есть?

— Есть, — говорит она.

— Дай посмотреть, — говорю я.

Она задирает кофту. Виднеется пупок. Кожа коричневая. Blue Moon. I saw you standin'alone [296] .

— Он у тебя пристегнут как следует? — спрашиваю я и просовываю руку за ремень и вниз по животу.

Я едва успел нащупать волосы кончиками пальцев, как она выдергивает мою руку из штанов с криком: «Ну ты, жопа!»

— На бесптичье и жопа — соловей, — отвечаю я.

Фиолетовый вечер в баре. Я туда. Dr Hook and the Medicine Show [297] . Жду, пока меня обслужат. На полках бутылки как фотографии из выпускного класса. «Голый мужчина лег на женщину». Какая-то основа в этом есть. Как будто лиса набросилась на ягненка. Рядом со мной какой-то бухой фил. С другой стороны — какой-то философский треп. Кажется, обсуждают барабанщика из R.E.M.

— А я думал, он в аварию попал.

— Нет, просто опухоль. В мозгу.

— Постой, как же его зовут? Какой-то Билл…

— Вроде да.

— Опухоль в мозгу, прикинь, это, наверно, жуть полная, им из-за этого гастроли пришлось отменить. Я на них ходил несколько лет назад в Гётеборге. Концерт вообще офигительный. Суперский концерт был.

— R.E.M-то? Ага. Они с каждым годом крепчают.

— Как хорошее вино.

— Ага, точно, как вино.

Надо будет посмотреть, кто там такой умный. «Как хорошее вино». Такие умные разговоры не каждый день услышишь. Я поворачиваю голову, как желтый дом на экскаваторе. Они моложе меня. Они в пальто. У одного из них очки. На лицах у них — как бы печать того, что последние полмесяца сквозь их мозг пробиралась пуля, от затылка ко лбу: скоро она проступит из него и упадет им в стакан. Они настолько boring [298] , что даже пуля, попав в них, теряет желание лететь. Они продолжают:

— А что вообще значит R. Е. М? Я над этим долго думал… Может, ты знаешь?

— Я не уверен, но я где-то слышал, что это вроде бы означает «Real English Men» [299] .

— Real English Men?

— Ага.

— Они же вроде из Америки?

— Вроде да. Они из Афин в штате Джорджия, то есть они группу основали там, а сами они, по-моему, из Калифорнии. А название… ну, это просто им так пришло в голову.

— Ага. Ну, на них, конечно, повлиял английский нью-вейв… В свое время.

— Во-во. Television там, и Wire, и все эти группы… Патти Смит…

— Но она же из Америки?

— Патти-то? Ага, вроде из Америки… По-моему.

— Родилась в Чикаго тридцать первого декабря, — вставляю я. — В тысяча девятьсот сорок шестом году.

Они смотрят на меня. Рассматривают. Я продолжаю:

— И Television тоже, если на то пошло. Нехилая группа. Том Верлен…

— Какая группа? Милая?

— Нет, одна из этих сиби-джибишных групп.

— Правда? — спрашивают две пары неврубающихся глаз.

— «CBGB», их главная точка в Нью-Йорке.

— Правда?

— А R.E.M означает «rapid eyes movement» [300] , это такая стадия сна, на которой человеку снятся сны.

— Да, да…

— И что? А ты чего-нибудь знаешь про эту опухоль в мозгу у барабанщика?

— Да. У барабанщиков в рок-группах это обычное явление. Они же там отбивают один и тот же ритм двадцать лет подряд, ну, естественно, у них под конец мозги заклинивает… Мне, пожалуйста, один большой стакан. «Туборг».

— И что? И он больше не сможет выступать? Если не сможет, это для команды будет полный аут.

— Почему же не сможет? Уильям Томас Берри. Вообще-то он вполне может поправиться, только им тогда придется ритм поменять, — говорю я.

Bachman Turner Overdrive [301] . Я отворачиваюсь и думаю над фразой (вот о ней, думаю о пиве, вот об этой, у которой я нащупал волосы, ее могли бы звать Шампунь, она отпивает глоток, «Билли кристал», она на меня не смотрит, Шам Пунь Дрёвн, а Тимур на своем месте, аборт, давно я Хофи не видел, она во время совокупления закрывает глаза, помню: наволочка с бурыми подпалинами, что бы это ни значило, вон эта симпатичная (ц. 75 000), которая проводит розыгрыш лотереи, Пьетюр Ормслев [302] в середине был хорош, у него отец саксофонист, ему было что сказать), — и этой фразы хватает на весь путь до столика, где сидят Трёс и Map. Они сегодня какие-то притухшие.