Вглядевшись в его скромное загорелое лицо с быстрыми черными глазами, всякий мог все-таки догадаться, что это человек благородного происхождения и барин в душе. Смелый и быстрый взор, ласковая и уверенная улыбка, умное и светлое выражение лица. А между тем он не старался принимать гордую осанку, напротив, как бы прикрывал христианским смирением свое происхождение, и любил, когда к нему приходили не с челобитной, а доверчиво, как к отцу.

В повседневной жизни редко кто был жалостливее его, так как, будучи хорошим христианином, он в каждом видел брата во Христе, хотя в то же время на поле сражения с язычниками или же с саксонцами и бранденбуржцами (эти воевали заодно) был воином дерзким, почти безумным.

Шел в бой перекрестившись, с молитвой и той песней к Божьей Матери, каковая увековечилась со времен Болеслава Храброго; но, попав в боевую сутолоку, когда в нем разыгрывалась, бывало, рыцарская кровь, превращался в страшного врага.

Зато когда, успокоившись, шел на ратное поле в сопровождении ксендзов, которых обыкновенно водил с собой к раненым и умирающим, то при виде обезображенных и полумертвых воинов у князя градом катились слезы. Заламывая руки, он жаловался, что все время идут неизбежные войны.

— Не будет этому конца, — говаривал он, — пока эти земли не получат одного господина, а нас, мелких владетелей, судьба не уничтожит или же пошлет в изгнание. Мы сами искореняем друг друга и разрушаем страну, порученную нам Богом.

Жалобы эти были, однако, напрасными, так как более мелкие польские владения не только не объединялись, но еще более раздроблялись. Мазовецкие земли расползались, в силезских все больше и больше росло собственников, Краков и Сандомир шли порознь, Познань и Гнезно вели свою линию. Чем больше было наследников, тем больше росло властолюбивых врагов. Брат грабил брата, племянник — дядю, нередко сын шел против отца. Некоторые из них, обессилев, призывали пруссаков и Литву. На шее у Мазовша и Поморья сидели немецкие крестоносцы, завоевания которых росли и законно, и незаконно.

Время было тяжелое. Не доверяли друг другу; опасно было ехать в гости по приглашению, так как нередко случалось, что гостя хватали, сажали в тюрьму и угрозами вынуждали отдавать часть своих владений. Боялись ехать в костел поодаль, не имея достаточной охраны, так как и у алтаря мог подстерегать путника брат, сват либо родич. Не спасали браки, кумовства, родственные связи.

Страсти расходились вовсю: набожные люди доходили до безумия; разврат переходил в бесстыдство; а рядом с этим сдержанность достигала монашеского воздержания даже в браке. Здесь Болеслав Стыдливый не жил с собственной женой, там поморский Мщуй держал при себе монахиню из слупского монастыря. Дела творились страшные, как у дикарей, характерные для людей страстных, необузданных, одинаково ревностных как в погоне за добром, так и за злом. Меры не существовало. Женщины того времени подавали пример чрезвычайной набожности, и кое-кто из мужчин следовал за ними.

На Болеслава Благочестивого оказывала влияние тихая, ласковая, но скорее сестра, чем жена, Иолянта: все время она грустила по монастырю. Болеслав был сдержан во всем, кроме рыцарского увлечения, однако, не пошел по стопам зятя Пудыка. Это было примерное супружество, причем Болеслав добился от жены, чтобы она, не забывая Бога, помнила и о нем, и о детях.

Сестра Кинга постоянно склоняла ее к более суровой жизни и уговаривала готовиться — после смерти мужа — поступить в монастырь и вместе с ней последние годы жизни посвятить Богу. Иолянта умела согласовать набожность с семейными обязанностями.

Три дочери выросли у матери, заботливой и воспитавшей их в смирении и вере.

Когда бранденбуржцы давали передышку князю Болеславу а он мог посидеть в калишском замке — он чувствовал себя вполне счастливым. Воин не потерял простого, детского почти обхождения. Он садился с женой и детьми у печи, разговаривал с ними и с прислугой, смеялся и довольствовался жизнью простого помещика.

Многие из состоятельных лиц, пожалуй, больше князя тратили на роскошный стол и одежду. Калишский князь дозволял забавляться другим, сам же он не нуждался ни в какой роскоши.

Казна была полна, но требовалось из нее дать приданое дочерям и содержать рыцарей; для своих нужд князь и жена тратили очень мало. Каждая военная добыча пополняла казну.

Княгиня Иолянта, кроме праздничных дней и приема гостей, надевала шерстяное серое платье, белую косынку на голову; драгоценностей — никаких. Девочки ходили в одном белье, а зимою — в простых шерстяных платьях. Князь надевал куртку, подпоясывался ремешком, шелка не признавал, разве только по большим праздникам, отправляясь в церковь — и то для Бога, не для людей.

Понятно, что при таком господине и придворные не особенно могли щеголять, что иногда им и не нравилось, в особенности, когда приезжал кто-либо из родичей-князей, привычных к германской роскоши.

В Калише редко появлялись за столом серебряная и золотая посуда или же восточные ковры и материи, разве только в честь какого-либо иерарха церкви или ради семейного торжества.

Когда князь Болеслав принужден был приодеться и навешать на себя золотые вещи, то чувствовал себя словно в цепях, по возможности поскорее освобождаясь от них.