— Перестаньте, Ивона! — шёпотом потребовал Дрон Перте и ударил кулаком в свою раскрытую ладонь. — Прекратите играть со мной, не стройте дурочку! Мне всё известно!

— Сударь? — осторожно спросила я, чувствуя себя более чем неловко.

— Опять проверка, хозяюшка? — чуть ли не прошипел Дрон Перте, удивительно напомнив интонациями ночной разговор с вампиром. — Извольте, я услышал ночью скрип засова внизу, и заглянул в вашу комнату. Постель была пуста и едва смята, на полу раскиданы вещи. Дверь на улицу открыта, а ведь вы обещали, сударыня, предупреждать меня перед ночными прогулками.

Опустив голову, я пробормотала что-то вроде извинения, но сын синдика не слушал меня.

— Я ждал вас всю ночь, Ивона, вы вернулись перед самым рассветом. Раскрасневшаяся, с припухшими губами и остановившимся взглядом, — с отвращением продолжал Дрон. — И бледная как сама смерть! Вы не ответили мне, когда я вас окликнул, вы прошли мимо меня, когда я встал у вас на пути. Как вы можете это объяснить?

— Я вас не заметила, — произнесла очевидное я, и Дрон Перте разозлился ещё больше прежнего. — И, сударь, мы с вами не женаты, вы не имеете права требовать у меня отчёта о том, как я провожу свои ночи, не говоря уже о том, чтобы выслеживать меня.

Сын синдика слегка опешил, подобный ответ не был тем, что обычно ожидаешь от жительницы Дейстрии, так обычно говорят острийки.

— Но вы живёте в моём доме! — возразил мне Дрон, но тут же взял себя в руки и первый прекратил бессмысленную перепалку. — Впрочем, вы правы, сударыня, это не имеет значения. Однако я хотел бы получить ответ на свой вопрос — вы видели вашего хозяина?

— Напарника, сударь, — педантично поправила я. Дрон Перте отмахнулся. Под его выжидающим взглядом мне было до невозможности неуютно, и я решила признаться. В конце концов, этот человек просил моей руки и заслуживает ответов хотя бы на самые простые вопросы. — Хорошо, сударь. Я видела его, вы ведь и сами догадались.

— Он пил вашу кровь? — по-дейстрийски, нервно и зло прошептал Дрон, подойдя ко мне так близко, что его дыхание щекотало мне ухо. — Отвечайте, сударыня! Он делал эту каждую ночь, которую вы проводили вне дома? Что он ещё делал с вами? Отвечайте!

— О чём вы, сударь? — искренне удивилась я.

— Вы вернулись только к рассвету, — напомнил Дрон Перте, — ваша одежда была в таком беспорядке, что не только на вашей родине, но и у нас это сочли бы предосудительным. Вы были вся красная, и губы… Словно всю ночь с кем-то целовались… и не только целовались. Неужто не помните, сударыня?

Быстро подняв глаза на своё отражение, я увидела, как краска стыда стремительно заливает моё лицо, шею и плечи. Напарник, отведав моей крови, не отпустил меня спать, а принялся целовать — в губы, в лицо, в шею и плечи и, как я теперь помнила, я отвечала ему, совершенно забыв себя и всякие представления о благопристойности. Он говорил мне… о чём-то важном, что касалось только нас двоих, я шептала бессмысленные клятвы, полностью веря в каждое слово, и снова целовала его лицо и худые руки… расстались мы не раньше, чем Мастер напомнил о приближающемся рассвете. Силы небесные, не могу поверить, что всё это происходило со мной!

— Во всяком случае, это касается только меня, сударь, — прошептала я, опуская глаза. Дрон Перте глумливо усмехнулся.

— Как он это делает, сударыня? — поинтересовался он. — С ним вы не такая уж и скромница или он просто заставляет вас уснуть, и тогда творит с вами всё, что ему вздумается?

— Замолчите! — вырвалось у меня, и Дрон Перте в который раз за разговор взял себя в руки. Хотела бы я знать, что это на него нашло, и почему я второй раз за такой короткий промежуток времени должна выслушивать мужские упрёки?!

— Я предлагал вам выйти за меня замуж, сударыня, — холодно произнёс он. — Оставляя за собой право пользоваться вашей любезностью, чтобы разыгрывать родных и весь свет, забираю назад своё предложение. Ни ваша рука, ни сердце не сделают меня счастливым.

С этими словами авантюрист вышел — ни дать ни взять оскорблённый герой сентиментальных романов, так любимых моей хозяйкой и наставницей госпожой Кик. Всё-таки устрицы ужасно театральны, и всегда стремятся оставить за собой последнее слово, точнее сказать — реплику в разыгрываемой ими без зрителей пьесе. Я, кстати, собиралась сказать сыну синдика, что не смогу сделать его счастливым и вынуждена отказать ему, но теперь у меня уже не будет такой возможности.

Как всегда, это меньше расстраивало меня, чем поведение напарника. Значит, вампир в самом деле усыпил меня и… Дальше думать не хотелось. Зато хотелось, в который раз презрев запреты напарника, отыскать его и трясти до тех пор, пока он не сознается во всём содеянном, потом не раскается, а потом не обещает, что больше так не будет. Хотя, конечно же, нет никакой гарантии, что вампир сдержит обещание, если вдруг его и даст. Мне представилась тонкая белая рубашка дейстрийского покроя, в которой напарник был этой ночью — бог весть, когда я успела это разглядеть! Вспомнилось худощавое, будто высохшее за полвека тело вампира, на котором я полулежала, и которое я, одурманенная, обнимала. Краска стыда вновь залила лицо и плечи, и я решительно отвернулась от зеркала. Напарнику предстоит не слишком приятный разговор, но это не извиняет того гнева, смешанного с отвращением, который вспыхивал в глазах сына синдика, когда он спрашивал, видела ли я вампира и пил ли тот мою кровь. В конце концов, Дрон Перте с первого дня предполагал между мной и напарником непозволительно тесную связь, чему же он удивляется теперь?