На баке [11] матрос свивал в круглый коврик толстый упругий канат. Машинисты разбирали носовую лебедку.

Глядя на этих людей – мастеровых и моряков, тоже хотелось что-нибудь сделать, построить, отремонтиро­вать. Хотелось, чтобы твои руки так же ловко выстуки­вали молотками трескучую дробь на заклепках, чтобы они умели клепать, пилить, строгать, завинчивать гайки, запускать донки, шуровать уголь в топке, вязать узлы и поднимать флаги.

Третий механик повел нас в машинное отделение. Тут пресно пахло отработанным паром. Высокая трех­цилиндровая машина тускло поблескивала маслом, за­стывшим на отполированных частях.

Неужели такая тяжелая громадина может двигаться под действием пара? Мне казалось, что все эти штоки, шатуны и вал так тяжелы, что их не сдвинет никакая сила. Маленькая дверца, такая маленькая, что даже мне, проходя в нее, приходилось нагибаться, вела в коче­гарку.

Рядом с большим трехтопочным котлом стоял малю­сенький вспомогательный котел. У вспомогательного, как полагается, тоже были водомерное стекло и мано­метр. Как объяснил механик, манометр показывал дав­ление в котле.

Я хотел пуститься в расспросы. Ведь в кочегарке было столько незнакомого и непонятного! «А что такое еще за давление?», «А эта штучка как называется?» Но механик совсем не склонен был со мной долго раз­говаривать.

– Давление – это давление… ну, сила пара. Рабо­тать надо! Нас никто не учил, сами все узнавали. На практике.

На практике так на практике! Поработаем – узнаем. А водомерное стекло я и сам понял, для чего служит. Водомерное. Значит, воду мерить в котле.

Нам дали инструмент: молотки и стальные щеточки. Молотки были специальные для чистки, заостренные с обоих концов.

Через узкую горловину Костя залез в большой ко­тел. Я – за ним. В котле было сыро и прохладно.

Над волнистыми топками шли ряды трубок. По этим трубкам, когда котел находился под паром, проходил дым, и трубки назывались дымогарными.

– Вычистить, чтобы как чертов глаз блестело! – сказал механик. – Сам Горчицын принимать будет… из регистра [12] .

Костя показал мне, как отбивать молотком накипь, как орудовать шкрабкой и щеткой. Я работал старательно, побаиваясь какого-то Горчицына из какого-то регистра. Костя сказал, что чистить нужно по-хороше­му, а то котел может взорваться.

В полдень нас позвали обедать.

– Можно передохнуть, – сказал старший кочегар. – Подите в кубрик, ребята дадут вам перекусить.

В кубрике стоял полумрак. Это узкое длинное по­мещение, где жили кочегары, напоминало коридор. У стенок были устроены койки в два этажа. Над сто­лом висел крюк. Я знал, что на этот крюк в штормовую погоду подвешивают чайник.

За столом сидели кочегары и угольщики – помощ­ники кочегаров. Они обедали.

Перебивая друг друга, они рассказывали забавные истории. Особенно отличался своими веселыми расска­зами угольщик Голубок – высокий, плечистый, но еще совсем молоденький парень. Он был без рубашки, и только сетка, обернутая вокруг шеи, спускалась на го­лую грудь, как галстук.

– Вот нанялся этот Ваня матросом на судно, – рас­сказывал Голубок, хитро прищуривая глаз, – а в тот день отход был. Я же говорю, Ваня сверху приехал, на море не бывал. Днем закончили погрузку и отошли от причала, чтобы на рейд встать. Вот капитан кричит Ване: «Отдай якорь!» Ваня стоит на баке и глаза от удивления выкатил. А судно относить стало. Разозлил­ся капитан да еще громче закричал в рупор: «Отдай якорь!» Тут Ваня совсем перепугался и взмолился: «Я не брал, – говорит, – дяденька, твоего якоря»…

Кочегары громко хохотали, а Голубок рассказывал все новые и новые истории:

– Это что за пароход у нас, «Енисей»! Вот я пла­вал, был у нас пароход «Селивёрст», так у него от мачты до мачты – семь верст. На вахту кочегары не как-нибудь, а на трамвае ездили. А один матрос, пока по мачте до клотика [13] лез, за полмесяца деньги получил… А вам приходилось в Лондоне бывать? Не приходилось? Так вот, я вам скажу, там туманы так туманы! Весло засунешь в туман, а потом на это весло брюки и рубаш­ки после стирки развешиваешь.

– А в тропиках ты, Голубок, бывал? Как там, очень жарко?

– Еще бы! Мы один раз в тропическом рейсе якоря потеряли. Матросы с ног сбились в поисках. Нету яко­рей, да и только! А потом догадались – расплавились якоря. Вот какая жара! Но всего хуже во льдах дрей­фовать. Мороз – слова не скажешь. Слова прямо у са­мого рта замерзают. Ну, потом мы наловчились один говорит, а двое палками слова отколачивают…

Нам не хотелось уходить из кубрика от этих веселых людей. Когда мы вежливо попрощались с кочегарами, Голубок сказал: