– И не надо, – ответила Мериамон, – кости могут сдвинуться.

– Но я должен встать, – настаивал он. – Я должен идти на свой пост.

– Ты никуда не должен идти отсюда.

Раненый сел, и лицо его посерело. Мериамон снова заставила его лечь, слегка задохнувшись: он был очень тяжел. И взбешен.

– Я же просто нес Аякса к врачам, ты не можешь держать меня здесь.

– Я и не держу, – сказала она. – Это твое тело держит тебя.

Здоровой рукой он схватил ее за одежду. Капли пота выступили у него на лбу, но он держал крепко.

– Выпусти меня отсюда!

– Это еще что? – раздался резкий голос позади Мериамон. – Что это такое, Николаос?! Отпусти мальчика!

– Мальчика? – Воин – Николаос – засмеялся, словно подавился. – Ты думаешь, это мальчик?

Мериамон взглянула через плечо. Она и раньше видела этого человека, он появлялся тут и там, отдавая необходимые распоряжения. Он был немолод, но и не стар; волосы тронуты сединой, борода коротко подстрижена. На нем была сильно испачканная, но дорогая одежда, и плащ, когда-то малиновый, но сильно выцветший. Нахмурившись, он глядел на Мериамон. Во взгляде его появился гнев.

– Это твои проделки, женщина?

Мериамон рванулась. Рука Николаоса упала. Она резким движением оправила одежду и задрала подбородок.

– Я пришла из Египта, – сказала она, – чтобы служить вашему царю. Похоже, сейчас эту службу лучше всего служить здесь. – Она помолчала. – Разве я плохо делала дело?

– Ты сказала, из Египта? – Помимо своей воли врач, казалось, заинтересовался. – Как же ты добралась? Кто послал тебя?

– Я шла пешком, – ответила она. – Эти люди привели меня сюда. Наверное, они подумали, что я служанка. Но я не служанка.

– Вот, значит, как, – протянул врач и потер подбородок. – Мы не сможем оставить тебя здесь.

– Почему?

– Разве это подходящее место для женщины?

Мериамон осмотрелась.

– Ну, здесь меньше крови, чем бывает при родах. И потише. Ты уже осмотрел того человека со сломанным запястьем? Я поставила запястье на место, но если бы мне кто-нибудь помогал, было бы больше уверенности, что все кости легли правильно.

– Так это сделала ты?! – Врач оглядел ее с головы до ног. – Но ты же не больше котенка!

Она тонко улыбнулась.

– Я сильнее, чем кажется.

– Ну ладно. – Врач снова потер подбородок. – Ладно. Если наши ребята не будут приставать к тебе, и если знаешь, что делаешь… Андроник болен, Тразикл, этот дурень, убежал с тем мальчишкой из Пергама… Ладно, нам понадобится твоя помощь. Египтянка, говоришь? Обучалась в храме?

– Я была певицей в храме Амона в Фивах.

Глаза его сузились. Она не выглядела особенно величественной или ужасной, она знала это, но она и не была похожа на эллинку.

– Я не думал, – сказал врач, – что бывают жрицы-целительницы.

– Их и не бывает, – ответила Мериамон. – Я странное исключение.

– И даже очень, – заметил грек, но он, казалось, успокоился. Просто женщина в его армии целителей – это невозможно. Женщина, которая была жрицей и, возможно, колдуньей – это ему казалось понятным. Это ставило ее вне обычного порядка вещей, но давало ей имя и место в его мире. Таковы эллины: им ничто не страшно, если только оно укладывается в привычные для них категории.

– Хорошо, – сказал он. – По крайней мере ты заработала себе постель на сегодняшнюю ночь, если только не возражаешь спать в палатке с учениками. А ты ела?

От этой мысли у нее закружилась голова. Мериамон с трудом заставила себя стоять прямо.

– Я… я не отказалась бы что-нибудь съесть.

– Это видно, – сказал врач. Он повысил голос: – Клеомен!

Тут же появился мальчик, тараща сонные глаза, но уже готовый действовать. Мериамон вспомнила его: он приносил ей все, что нужно, когда она лечила Николаоса. Ее восхитила тогда его дисциплинированность.

– Да, господин?

– Отведи этого… – грек слегка запнулся, – мальчика и проследи, чтобы его накормили. Устрой ему постель в палатке учеников. Если кто-нибудь будет к нему приставать, надавай дураку как следует. Жду вас обоих утром.

Это было согласие. Мериамон решила принять его. Николаос спал, а может, притворялся. Сехмет исчезла. Врач наклонился, чтобы осмотреть воина. Вполне удовлетворенная, Мериамон вышла вслед за своим проводником в удивительную тишину ночи.

За те часы, когда она занималась полевой хирургией, лагерь погрузился в сон. Изредка еще доносилось пьяное пение, негромкие разговоры воинов, возвращавшихся из погони или сменившихся с постов во вражеском лагере. Они говорили, что их царь там, спит один в постели труса. Они уже не удивлялись этому, как прежде, говорили, что он всегда бывает странным в ночь после битвы.