— Я не учил Горация, Даниил Дмитриевич! — прогудел равнодушный бас последнего.

— Как не учили? — так и вскинулся на него латинист.

— Брат в канаву упал и сломал ногу, — также уныло гудел Комаровский.

— И вы ему компрессы ставили, — мгновенно весь разливаясь желчью, прошипел Собачкин.

— И я ему компрессы ставил! — заключил в тон ему невозмутимый Комар.

— Садитесь! Дальше компрессов вы не двинетесь. А на экзамене срежетесь, как последний осел из ослов, [7] и меня осрамите на веки веков! — свирепо проговорил Собачкин.

И тотчас же со своего места снова вскочил Каменский.

— Господин учитель! — произнес своим звонким голосом Миша. — Как перевести следующую фразу: «Когда глупая собака сдружится с гадюкой, она рискует быть ужаленной»?..

Латинист вспыхнул от бешенства, но сдержанно отвечал:

— Этой фразы я вам не скажу, а удовольствуюсь другою: «У глупой собаки бывают острые зубы и ни змеиное жало, ни ослиное копыто ей не страшны. Она умеет кусаться».

И довольный своею остротою, латинист перевел свою фразу на латинский язык, потом неожиданно соскочил с кафедры и пошел «гулять» по классу, торжествующий и удовлетворенный более, чем когда-либо.

— Будешь часто кусаться — зубы притупятся! — проворчал себе под нос Миша, нехотя опускаясь на свое место.

— Что-с? Что вы изволили сказать? — преувеличенно-вежливо обратился к нему Собачкин.

Миша сделал невинное лицо и, как ни в чем не бывало, развалился на скамейке.

Собачкин поставил злополучному Комару двойку с минусом в балльник и, оглянув весь класс, как бы заранее предвкушая хороший ответ, произнес, потирая руки:

— Фон Ренке! Побеседуем с Горацием!..

Нэд поднялся, надменный и высокомерный, как всегда. Он взял спокойным движением руки книгу со стола и своим деревянным голосом начал:

Нэд переводил гладко и легко, тем уверенным тоном, который не покидал его ни в какую минуту его жизни. Нэд переводил, а Собачкин слушал его с видимым удовольствием и потирал руки, щуря, как кот, глаза и кидая на своего любимца — длинного барона — ласковый и благодарный взгляд.

— Этот мол-де не продаст, этот не выдаст. Что за чудный юноша! — казалось, говорили эти глаза.

Чудный юноша дочитал до точки и остановился.

— Благодарю, Ренке, вы меня радуете… Я сохраню лучшее воспоминание о вас. У меня мало друзей в вашем классе, — размягченным голосом произнес учитель.

Фон Ренке вспыхнул. Похвала не доставила ему удовольствия… Напротив… Какой-то жалкий учителишка навязывается ему на дружбу, ему, барону Нэду фон Ренке!

Но латинист, казалось, не разделял его мнения, он ласковым взором обвел костлявую фигуру Ренке и произнес еще раз почти нежно:

— Благодарю вас, сердечно благодарю! Успокоили старика.

Потом грозным взором окинул класс.

— Стыдитесь, господа! Ведь вы, так сказать, завтра в университет поступаете, а с такими знаниями латинского языка какие же из вас студенты выйдут? Ведь вы меня на голову осрамите там, перед профессорами! Ведь что они подумают? Стыдно, господа! Вы не дети, должны понимать, что без латыни шагу нельзя сделать…

И Шавка продолжал распространяться, нервно бегая по классу. Но вот он неожиданно повернулся лицом к кафедре, шагнул вперед еще и еще и вдруг неожиданно замер, пораженный видом злополучного изображения, с неподражаемым искусством выведенного на классной доске.

— А-а-а?.. — не то простонал, не то протянул несчастный и своими жалящими глазами так и впился в доску.

Класс не выдержал и громко прыснул. Что-то невообразимое произошло с Собачкиным. До последнего мгновения он не подозревал еще всей проделки.

— А-а!.. — вырвалось еще раз из груди его возгласом, полным не то отчаяния, не то испуга. И багровый румянец сразу сменился зеленоватой бледностью на его лице…

Он поднял руку… ткнул неподражаемо красноречивым жестом в доску с карикатурой… и взвизгнув фальцетом на весь класс:

— Я буду жаловаться инспектору, да-с! — пулей вылетел за дверь.

. . . . . . . .

. . . . . . . .

— Ну теперь, братцы, держись! Здорово зарядился! — И Гремушин, как пробка, вскочил на кафедру.

— Господа завтрашние студенты! Вали к доске! Стирай картину! Не то плохо будет! — закричал он не своим голосом.

Размахивая руками, завтрашние студенты в одну секунду повскакали со своих мест и очутились у доски всей оравой. Взмах губки, полотенца… и в одну секунду черная доска уже поражала взгляд своей трогательно-невинной пустотою. Самый след преступления исчез навсегда.