После еды, Павел взял небольшую кожаную сумочку, купленную им еще зимой, положил в одно отделение наган, в другое нож, повесил себе на плечо и пошел на работу. Он давно уже не расставался с оружием, с позапрошлой осени, если точнее. Демонстративно заперев нож, наган, и помповушку в сундучок, он их достал на следующий же день. Помповушка нашла пристанище в прихожей, на старом шифоньере. Верхняя окантовка поднималась над его потолком сантиметров на пять, и коротенькое ружьецо без приклада там прекрасно поместилось. Достать его можно было одним движением, как бы случайно подняв руку над головой. На шифоньере, в мешках, хранилось всякое барахло, начиная от мешков для картошки, и кончая убранством, себе на похороны, которое заблаговременно запасла Анна Сергеевна. Наган Павел носил с собой, а на ночь клал не под подушку, как это обычно делают в кино, а на книжную полку, которую специально подвесил над кроватью. Чуть раздвинь пальцами книги, и вот уже рукоятка в ладони. То, что Денис чего-нибудь натворит с оружием, Павел не боялся, он давно уже обучил Дениса обращаться и с помповушкой, и с ружьем. Специально в лес ездили несколько раз, чтобы пострелять. Патронами для нагана разжился очень просто; как-то зимой подошел к охотничьему магазину, там, на крыльце сидел парень, торговал всякой мелочевкой, которой не было в магазине. На разложенной на складном столике тряпке лежали запчасти к ружьям разных систем, приклады к двустволкам, очень искусно выструганные и покрытые лаком, латунные гильзы разных калибров… Павел вытащил из кармана патрон от нагана, несколько раз подкинул на ладони, выразительно поглядел на парня.

Тот спросил, нисколько не чинясь:

– Сколько надо?

– Тридцать штук.

– Завтра приходи в это же время…

На другой день Павел подошел к парню, вопросительно поглядел на него.

– Деньги давай… – коротко бросил парень.

Павел протянул ему деньги, тот старательно их пересчитал, подал какую-то железячку, после чего мотнул головой:

– Вон лежат, под стеной…

В двух шагах от парня под стеной магазина сиротливо лежала пачка из-под сигарет. Павел поднял ее, она оказалась неожиданно тяжелой. Он открыл пачку, и увидел свеженькие, в масле, патроны. Не зря же их зовут "маслятами". Парень равнодушно смотрел в сторону.

Когда Павел проходил мимо стола, он проворчал недовольно:

– В нашем деле за недостачу одного патрона, можно пулю схлопотать…

Носить с собой наган Павел не боялся; милиция не останавливала, и не обыскивала, ни с того, ни с сего, трезвых, импозантных мужчин. Но носить наган в сумочке, было все же безопаснее, потому как, сделав "личный досмотр" милиционеры частенько забывали обыскать сумки.

После всех позапрошлогодних перипетий, у него вдруг явилось мучительное желание написать продолжение миниатюры о Мурзе Великом. Только из-под пера полезла не веселая фантасмагория о наездниках крылатых коней, а черный юмор о людоедах, которые на полном серьезе решают вопрос: а кого будем есть? Действительно, кто мог предполагать, бегая по митингам в хмельном предвкушении близкой свободы, что свобода обернется форменным людоедством. Люди, которых считали друзьями, вдруг волчьими клыками вгрызаются в глотки… Хотя, был один человек, который задолго до перестройки предвидел, что будет большая стрельба и резня. Это Батышев. Зайти к нему, что ли, в Университет?.. Павел подумал об Университете уже без прежней боли. Кажется, Димыч как-то сказал, что по закрытой милицейской статистике, за годы перестройки и рыночной свободы, в бандитских разборках и в результате заказных убийств, народу погибло, лишь не на много меньше, чем в Гражданской войне восемнадцатого-двадцатого годов…

– М-да-а… – проговорил вслух Павел. – Форменное людоедство творится вокруг. И ни решетками, ни стальной дверью от него не загородиться…

Придя на работу, он прошелся по пустынным школьным коридорам, показался на глаза завхозу, и прошел в бассейн. Все ж таки, хоть у него и был договор с директором, но не стоило слишком раздражать начальство своим отсутствием на работе большую часть рабочего времени. Работы в бассейне уже не было, новое оборудование еще не нуждалось в ремонте, а все необходимые дела, Павел уже переделал, когда отключили горячую воду; то есть, набил сальники у задвижек и вентилей, набил солидола в подшипники насосов, смазал как следует все штревели, и теперь бездельничал. К тому же, теперь лет десять не надо было набивать сальники. Пользуясь своими познаниями в химии, Павел раздобыл за пару бутылок на секретном заводе метра четыре шнура из трехзамещенного фторопласта, и набил сальники фторопластом. А набивка эта, как знал Павел, – вечная. Завхоз как-то намекнула ему, что не худо бы ему помочь в ремонте школы. На столь нахальное предложение поработать, он отреагировал бурно: безапелляционно потребовал, чтобы завхоз прошла с ним в бассейн, и потом таскал ее по всем помещениям и вслух, громким голосом демонстративно считал вентили и задвижки. Насчитал ровным счетом пятьдесят две задвижки и двадцать восемь вентилей. После чего воззвал ораторским тоном:

– Скажите мне, пожалуйста, кто мне поможет разобрать, провести профилактический ремонт, снова собрать; пятьдесят две задвижки, двадцать восемь вентилей и три насоса?!

Разбирать и собирать задвижки вовсе не требовалось, достаточно лишь набить сальники и смазать винты, но завхоз-то этого не знала! После этой экскурсии, завхоз даже не заикалась о какой-либо помощи по ремонту школы, ее больше устраивало, что Павел у нее пока не просил помощи.

Поглядев на часы, Павел решил, что часок можно поработать. Усевшись за стол в своей слесарке, достал из сумки тетрадь с авторучкой, и углубился в работу. В пять часов, опять с большим трудом заставив себя закрыть тетрадь, вышел из слесарки, запер дверь и отправился на встречу с Михаилом Михайловичем, или просто Михалычем.

Продравшись сквозь ивовые заросли, Павел вышел на пляжик, огляделся; Михалыч сидел в тени ивы, одетый, несмотря на жару.

Павел подошел, протянул руку:

– Здорово, Михалыч!

Крепко стиснув его ладонь, Михалыч проговорил:

– Ты перестал появляться в нашей тусовке, вот и пришлось письмо тебе послать…

– А что случилось-то?

– Сейчас все соберутся, тогда и узнаешь…

Павел пристроил под ивой сумку, чтобы две бутылки водки не нагрелись на солнце. Там еще лежал хороший кус ветчины и полбуханки хлеба. Он не любил покупать вакуумные упаковки с уже порезанной колбасой и ветчиной, а любил резать ветчину своим ножом, священнодействуя, как Димыч. Димыч, кстати, тоже где-то надыбал великолепный нож из булатной стали, и теперь, видимо соперничая с Павлом, резал им на пирушках колбасу и селедку.

Павел только собрался раздеться и нырнуть в реку, как затрещали кусты и из них выпали, не разлей вода, две знаменитости: Петр Михайлович Рындин, известный писатель, и Владимир Владимирович Кок, доктор филологических наук, известный критик и к тому же поэт. Кто-то, когда-то шепнул Павлу под большим секретом, что Рындин, вовсе не фамилия, а псевдоним, а фамилия – Дыркин. Потому как Петр Михайлович в молодости плавал аж по Тихому океану, вот и взял себе такой псевдоним. Потому как моряки народ суеверный, и ни один капитан не взял бы его на борт с фамилией Дыркин. А когда подался в писатели, решил, что писателя с фамилией Дыркин в природе быть не может. А вот фамилия Кок, была самая, что ни на есть, доподлинная. Злые языки эту неразлучную парочку называли не иначе как – повар с колоколом. Имея в виду то, что на корабле коком зовут повара, а колокол кличут рындой. Вслед за ними вышла стройная девушка, лет этак двадцати, огляделась, задержав любопытный взгляд на Павле.

При виде Павла Кок заорал весело:

– Здорово, Пашка! Ну, ты, прямо непотопляемый дредноут; кандидатскую не защитил, так уже в писатели затесался…

Михалыч изумленно поглядел на Павла, но ничего не сказал.

Павел проворчал недовольно:

– Можно бы и не кричать на всю округу об этом… К тому же, в писатели не затесываются, писателями рождаются.

– Тебе говорили, надо было к Батышеву идти, он добрый человек…

– Он что, по доброте научные степени раздает? А интеллект вроде как и не нужен?