Она пришла из дикой дали —

Ночная дочь иных времён.

Через несколько дней слуги увидели надпись и вымыли постамент. Я написал эти строки снова, на этот раз очень стойкой краской. Когда удивлённые слуги показали надпись матери, она сразу поняла, чьих это рук дело, — она же знала мой почерк. Я до сих пор помню её смятение. Власть этих стихов над моей душой напугала её, а почему — я узнал совсем недавно. А тогда она попыталась мне что-то объяснить, рассказывала о древнем городе на реке Неве, о сфинксах, о Египте, в котором никогда не бывает снега… Она сказала, что эта статуя изображает валькирию — одну из тех легендарных дев, которые якобы уводили погибших героев в Валгаллу. Она говорила: «Гай, Снежная Дева — это фантазия поэта, и она не станет реальностью оттого, что ты напишешь на постаменте статуи эти стихи. Прекрасных стихов много. В этой жизни вообще много прекрасного, и когда-нибудь ты полюбишь настоящую девушку. А Снежная Дева — всего лишь красивая фантазия». Потом мама прочитала мне сказку Андерсена «Ледяная дева» и сказала: «Видишь, как опасно оказаться во власти холодного божества? Дочери Евы прекраснее и добрее. Поэзия — это поэзия, а жизнь — это жизнь. Александр Блок всю жизнь любил реальных, земных женщин». Помню, я тогда сказал: «Конечно. Где же он мог встретить настоящую Снежную Деву!» Мама ничего не ответила, и больше мы не разговаривали на эту тему. Я понял, что она боится Снежной Девы, но не стал спрашивать, почему. Я как будто чувствовал, что за этим её страхом стоит нечто такое, чего мне не понять. То, чего бы она не смогла мне тогда объяснить. Теперь, когда я знаю о себе всю правду, я не нуждаюсь в объяснениях. То, что случилось более шести лет назад, было для мамы шоком и вместе с тем… Она сказала, что у неё было чувство, будто случилось то, что должно было случиться. Как будто исполнилось некое проклятие, тяготевшее над ней, над моим отцом, надо мной. Под загадочной Снежной Маской скрывался лик смерти. Снежное дитя — плод греха — должно было растаять. И даже то, где меня, вернее, моего двойника, нашли, казалось ей неким зловещим знаком. Ханна, которым меня подменили колдуны, нашли в пропасти, а эта пропасть была расщелиной старого ледника… Да-да, совсем как это было с андерсеновским Руди, который оказался во власти Ледяной Девы. Забавно, но я тоже оказался во власти Снежной Девы, пришедшей из какой-то непостижимой, дикой дали. И в конце концов судьба занесла меня в эту даль. В этот странный заснеженный мир — Айсхаран. Поэзия — это поэзия, жизнь — это жизнь, но иногда они вдруг сливаются воедино, и тут уж ничего не поделаешь. Когда я увидел тебя из окна того дешёвого детского магазина, я вспомнил статую, которую когда-то давно назвал Снежной Девой. Ты на неё чем-то похожа, но дело даже не в этом… Ты была такая красивая, грациозная и светлая… Такая чистая на фоне этого заплёванного квартала. Такая… нездешняя. Действительно как дочь иных времён. Увидев тебя, я вспомнил свою Снежную Деву, сад, где стояла эта статуя, стихи, дворец… Почему толчком послужило именно твоё сходство с этой статуей? Не знаю… Возможно, потому, что эта часть моей памяти была не затронута клеветой аханаров. Эта крупица воспоминаний относилась к тем, что очень глубоко запрятаны где-то в нашем подсознании, и никто не может до них дотянуться. Они остаются незапятнанными. Пользуясь моей амнезией, колдуны старались создать у меня искажённые представления о моём прошлом, о матери. Но они не могли знать тех многочисленных мельчайших деталей, из которых состоит жизнь каждого человека и которые неизбежно откладываются в тайниках его памяти. Любая из этих деталей может неожиданно всплыть на поверхность и стать чем-то вроде обломка судна, за который уцепится утопающий. И тогда все обломки прошлой жизни начнут складываться, постепенно создавая реальную картину. Я стал вспоминать то, что со мной было на самом деле. Свою настоящую жизнь. Картины всплывали одна за другой, и они совершенно не походили на то, что мне рассказывали о моём прошлом аханары. Чем больше я вспоминал, тем больше убеждался в том, что меня обманывают. Я хотел понять, почему, но вопросов решил не задавать. Я был уверен, что в ответ опять услышу ложь, и к тому же мои вопросы могут вызвать у аханаров подозрение. Я решил сам выяснить, что это за паутина лжи вокруг меня и как из неё выбраться. Я стал чаще бывать в Гаммеле, слушать разговоры, знакомиться с прессой. Я бывал в маленьких интернет-клубах Шиман-Тауна, чаще в том, который возле рынка. Там ведь сроду никто не интересуется клиентами, на них там даже не смотрят. Спускаешь монету в автомат и гуляй по сети хоть часами. Я нашёл в электронной библиотеке сочинения Александра Блока, ещё кое-какие книги… Некоторые из них мне читала мать. Время от времени передо мной возникало её лицо. Не то, застывшее и отстранённое, которое я видел на городских информационных экранах, когда показывали сводки новостей. Я стал вспоминать лицо своей матери. Сначала это было словно какие-то вспышки… Как будто луч света на мгновение осветил зеркало, в котором отражается лицо, и тут же погас, а лицо снова растворилось во тьме и забылось. Но эти вспышки становились всё более яркими и продолжительными. Образ моей матери словно всплывал из глубины, приближаясь ко мне сквозь толщу воды. Бродя по улицам, я старался не пропускать ни одного информатора. И однажды я увидел портрет Джорджа Кинга… Теперь, когда память вернулась ко мне окончательно, я знаю, что всегда буду вспоминать короля с любовью. Он был мне хорошим отцом. Джорджа Кинга я практически не знал. Аханары говорили мне, что этот лебронский священник был любовником и сообщником моей матери, который помог ей убить мужа и сына и которого она впоследствии тоже приказала убить — якобы испугалась, что он проболтается… И вот однажды я увидел на информаторе портрет Джорджа Кинга. Прошло уже много времени после его убийства, но, поскольку у следствия появились какие-то новые факты, эта информация вместе с его портретом стала появляться чуть ли не на всех городских улицах. Я стоял перед информатором и вдруг заметил, что какая-то девочка смотрит на меня с удивлением. Я проклял себя за беспечность — ведь жители Гаммеля могли узнать меня по моим детским портретам, хотя вообще-то родители в своё время строго запретили заполонять город моими изображениями. Да и на экране я почти не появлялся. Отец и мать защищали меня от излишней публичности. Тем не менее, являясь в Гаммель из Айсхарана, я обычно ходил по самым тихим улицам, а в людных местах иногда надевал чёрные очки — на всякий случай. Проще всего было маскироваться в прохладную погоду: опустил капюшон пониже — и всё. Ребята из главерских банд, с которыми я общался, меня не узнавали. По замыслу Айслинда, они должны были узнать, кто я такой, но позже. Я решил, что с возрастом здорово изменился, и стал менее бдительным. А тут вдруг на меня уставились… Я поскорей накинул на голову капюшон и пошёл прочь. Свернул на какую-то улицу, и она показалась мне знакомой. Там был храм — совсем небольшой, белый, с крестом на шпиле… И тут меня словно что-то ударило. Перед глазами поплыли картины: статуя ангела с мечом, белые лилии возле узорчатой ограды, полутёмная церковь и два лица — женское и мужское. Моей матери и священника — того самого, которого я только что видел на информационном экране. Джорджа Кинга. Они оба были очень красивы, и было в них что-то такое… Я вдруг подумал: неужели эти двое способны причинить зло — друг другу или кому-нибудь ещё? Я вошёл в церковь и вспомнил, как бывал там с матерью. Это был очередной толчок, который пробудил массу воспоминаний. Правда, они были отрывочны, и я никак не мог расположить их в хронологическом порядке. Я вернулся к тому информатору, и мне стало ясно, почему девочка посмотрела на меня с таким интересом. Это была весьма наблюдательная девочка… А может, сказалось то, что мы были рядом — я и мой отец… Вернее, его изображение. У нас с ним немного сходства, только верхняя часть лица и глаза. Я видел отца Джорджа только в раннем детстве. Когда я стал постарше, мать перестала водить меня в тот храм. Она не хотела, чтобы я о чём-то догадался, это было ни к чему. И вот я догадался. Теперь я знал, что, как говорят в народе, являюсь попросту ублюдком. Сперва это вызвало у меня злость. Но я снова вспомнил их. В том маленьком храме… Их лица становились всё чётче и чётче. Мои мать и отец из застывших портретов постепенно превращались в живых людей. И ненавидеть их мне не хотелось. Я вспомнил наши с матерью разговоры, прогулки за город. Даже наши маленькие ссоры, которые она всегда умела свести к шутке… Могла ли она меня ненавидеть? Да ещё так, чтобы желать мне смерти! Даже если она ненавидела своего мужа и всё, что о нём напоминало, то уж я-то его точно не напоминал, поскольку был сыном другого. Теперь мне ещё больше хотелось узнать правду о происходящем в Гаммеле, о роли королевы во всём этом и вообще о ней. Я вдруг понял, что на самом деле никогда не питал к ней настоящей ненависти. Что бы мне ни говорили о ней аханары, я ненавидел эту женщину только за то, что не должен был её любить. Не имел права, поскольку любить злодейку нельзя, даже если при виде её у тебя сжимается сердце. Живя среди аханаров, я вообще словно бы отключил своё сердце. Иногда мне казалось, что, пока я лежал в ледяном коконе, оно попросту превратилось в кусок льда. Аханары заботились обо мне и вроде бы даже были ко мне добры, но привязанности я ни к кому из них не испытывал. Я чувствовал, что они способны на всё, что они опасны, даже когда кажутся милыми и добрыми. Я знал, что нельзя подпускать их слишком близко. И хотя меня извлекли из ледяного кокона, в каком-то смысле я так в нём и оставался. Я создал ледяную броню, которая никому не позволяла залезть мне в душу. Иногда я сам не мог понять, почему на меня какими-то волнами находит ярость, почему мне так плохо… А мне просто было очень одиноко. Демона из меня недоделали, и я не мог жить без любви. Но я её боялся. И продолжал бояться, когда вспомнил своё германарское детство. Я знал, что эта проснувшаяся во мне детская любовь к матери — любовь бессознательная. Ребёнок любит мать, не анализируя свои чувства и, как правило, не задумываясь о том, плоха она или хороша, правильно поступает или нет… Если она добра к нему, она однозначно хороша и плохой быть не может. Я изучал обстановку, стараясь смотреть на всё объективно и отстранённо. Мне слишком не нравилось то, что творится в Германаре, и меня слишком долго обманывали, чтобы я полностью перестроился, поддавшись эмоциональному порыву. Я должен был вспомнить всё и выяснить, какая роль в происходящем отведена мне. С Айслиндом и теми, кто жил со мной в Серебряном замке, я вёл себя по-прежнему — пусть считают, что сделали из меня то, что хотели: нечеловечески сильного подростка с изменённой памятью, большим самомнением и холодным сердцем. Знаешь… Пребывание в коконе из магического льда не может не повлиять на душу. Я стал не только более сильным, но и более жестоким. Я могу убить, и не только зверя. Я не боюсь встретиться лицом к лицу сразу с несколькими врагами, хотя прекрасно понимаю, что могу погибнуть. У горма должна быть психология камикадзе. Я не стал камиказде, но, наверное, в моём бесстрашии есть что-то нечеловеческое. Когда я вспомнил мать, во мне проснулся страх. Обычный человеческий страх. Мы хотим и вместе с тем боимся что-то знать, боимся потерять, разочароваться… Я старался, чтобы ни король, ни колдуны не заметили произошедших со мной перемен, но они не из тех, кого легко обмануть. Вскоре я обнаружил, что один молодой аханар — его звали Двайн — повадился за мной следить. Он доложил Айслинду, что я интересуюсь личностью убитого пару лет назад священника Джорджа Кинга. Когда Айслинд заговорил со мной об этом, я решил ответить настолько честно, насколько это возможно, чтобы не выдать себя. Я сказал, что догадался, кто мой настоящий отец, и теперь меня волнует, смогу ли я занять германарский трон. Вдруг тайна моего происхождения кому-нибудь известна и он решит меня разоблачить. Король вздохнул с облегчением и заверил меня, что несмотря на грехи своей матушки я всё же являюсь законным наследником. Ведь Георг Август признал меня и сам меня таковым официально объявил. Айслинду понравилось моё стремление заполучить корону, но Двайн продолжал за мной следить. Этот парень был очень проницателен. Он чувствовал, что я втайне провожу какое-то расследование. Появляясь в Гаммеле, я общался уже не только с Совами и Лисами… Не только с теми, с кем мне советовали общаться аханары. У Двайна тоже был линдимин, и он довольно часто бывал в Германаре. Однажды он выследил меня, когда я подобрался поближе к трибуне во время ежегодного парада в честь первых поселенцев. Я хотел увидеть королеву поближе, и мне это удалось. Она много улыбалась, но я чувствовал, что ей совсем не весело. В окружении своей свиты она казалась такой одинокой… Двайна я заметил, наверное, потому, что он слишком пристально на меня смотрел и я почувствовал его взгляд. Я увидел его в толпе и понял, что мой интерес к королеве вызывает у него подозрение. Вечером меня позвал для разговора Киммирелис, старший маг. Он поинтересовался, не вспомнил ли я своё прошлое. Аханары говорили мне, что долго продержали меня в коконе из магического льда, чтобы исцелить мои раны — те, которые я получил, когда моя мать устроила покушение на мою жизнь. Якобы другого способа меня вылечить не было. Все те годы, что я среди них провёл, аханары делали вид, будто стараются полностью восстановить мою память, которая сильно пострадала из-за травмы головы и пережитого шока. Они говорили, что, рассказывая мне о моей жизни, помогают мне вспомнить всё. На самом деле они были уверены, что память ко мне не вернётся — всё-таки я довольно долго пролежал во льду. Моя личность должна была полностью измениться. Как ни странно, она почти не изменилась, и память стала возвращаться. Двайн явно это понял и поделился своими подозрениями со старшим магом. Я сделал виноватое лицо и сказал, что, к сожалению, ничего нового не вспомнил, хотя недавно даже ухитрился увидеть королеву Изабеллу совсем близко. Киммирелис спросил: «Ну и какие она вызвала у тебя чувства?» Наверное, если бы я сказал, что никаких, они бы поняли, что я стараюсь подчеркнуть своё равнодушие к ней, а следовательно скрываю своё истинное к ней отношение. Я изобразил крайнюю степень смущения и «признался», что она мне жутко понравилась — уж больно красивая. Хочется смотреть и смотреть. Я ведь дескать не помню, что она злая. Для меня она просто очень красивая женщина. Киммирелис расхохотался и хлопнул меня по плечу. Сказал: «Сразу видно — растёт мужчина. Почаще прогуливайся по тем посёлкам, которые сейчас растут возле ледяного замка. Там много хорошеньких девчонок. В Гаммеле лучше шашни не заводи, а то ещё засветишься раньше времени. И перед королевой не мельтеши. У неё-то память в порядке, и она вполне может тебя узнать». По посёлкам я, конечно, прогуливался и всё брал на заметку. Я выяснил, кто на самом деле губит рощи, и стал догадываться, почему всё это сваливают на Сельхенвурдов. Айслинд уже давно ненавидел этот древний ангиерский род — возможно, потому, что там всегда рождались самые сильные маги. Мне захотелось побольше узнать о магии, в частности о магии перехода. Линдимин помогает открывать врата, но безопасность перехода не гарантирует. Большинству он просто помогает открывать уже сделанные кем-то врата. Ведь и я, и похитители детей всегда пользовались теми вратами, которые делали Айслинд и самые искусные из аханаров. В основном это были арки, иногда зеркала. Кстати, зеркальный переход труднее. Самое надёжное — двусторонняя арка…

— Вряд ли там, на окраине Камелота, была двусторонняя арка, — сказала Илана. — Думаю, та арка на руинах торгового центра была только в нашем мире, а врата открылись… Ты понимаешь, о чём я? Может, мне всё это померещилось?

— Понимаю. Тебе не померещилось. О чём ты думала перед тем, как открылись врата?

— Хотела спрятаться от тех, кто меня преследовал.

— Неудивительно, что открылись врата в твой мир — ведь у тебя с ним связь…

— Но они открывались далеко не всегда, когда я была в опасности.

— Но такое ведь ещё бывало?

— Да. В зеркальном лабиринте. Больше трёх лет назад. Тот, кто меня спас, явно пришёл оттуда. Вернее, отсюда, из Айсхарана. Это был ют, который убегал от огромной хищной птицы. Он превратился в собаку и спас меня от другой собаки. Этот Лабиринт Ужасов построили тайные эмигранты из Айсхарана?

— Нет, но аханары воспользовались им, чтобы сделать там врата. В результате некоторые из зеркал лабиринта стали магическими, начались эти таинственные исчезновения, и в конце концов этот аттракцион ликвидировали… Магические зеркала Лабиринта Ужасов связывали наш мир с Айсхараном, и неудивительно, что зеркальные врата открылись в том момент, когда девочка из рода снежных магов, оказавшись в западне, искала убежища или спасения. Но тогда ты ещё не могла быть сильным магом, и врата открылись потому, что с другой стороны был тот, кто тоже хотел укрыться от врага. Естественно, он сразу признал в тебе илану и кинулся тебе на помощь.

— А что же произошло полгода назад, когда я пряталась среди руин торгового центра? Ты, как и недавно, услышал зов?

— Да… Я не могу точно объяснить, что я почувствовал. Та арка, конечно, не была двусторонней, но она помогла мне тебя услышать. Я сжал в ладони линдимин. Врата открылись, но, к сожалению, далеко от меня. Мы с ребятами увидели метрах в ста от нас развалины огромного здания, которые словно бы материализовались из воздуха. В просвете арки была всадница на сером коне. Я чувствовал, что она в опасности, и мы помчались к ней. Я кричал ей, чтобы она ехала нам навстречу, но она не пожелала пересечь врата. Или побоялась.

— Я тогда вообще была не в себе, — усмехнулась Илана. — Значит линдимин не в каждых руках становится магическим камнем?

— Отнюдь. Он даже большинству магов позволяет лишь удачно ходить через арки и зеркала, хотя иногда с его помощью можно совершить переход и без всяких арок и зеркал. Это зависит от силы мага и… Наверное, ещё от многих вещей, о которых я и понятия не имею. Я ведь в общем-то никакой и не маг. Около трёх лет назад, увидев тебя из окна шиман-таунского магазина, я начал прозревать, а спустя несколько месяцев уже вспомнил достаточно, чтобы принять решение: я должен узнать всё о колдовской шайке, в которой живу, а также об их планах насчёт моей страны. Я знал, с кем я вступил в схватку, и должен был очень искусно притворяться, чтобы они меня не раскусили.

— Почему ты решил сражаться с ними в одиночку? Ведь ты мог найти способ связаться со своей матерью, всё ей рассказать, и она бы…

— И она бы тут же кинулась спасать своего птенца, — с усмешкой подхватил Гай. — Она бы ни за что не допустила, чтобы я остался там, во вражеском логове, и начала бы сама бороться с аханарами. Задействовала бы своих лучших гвардейцев, а также всякие там спецподразделения, но ни к чему хорошему это бы не привело. Колдуны бы просто изменили тактику, получше замаскировались… Нет, я должен был остаться там, среди них, как можно больше узнать о них, об их грязных делишках, об их связях. Согласись, что изучить повадки и выведать намерения врага легче, находясь в его логове. К тому же я не хотел подвергать её опасности. Боялся потерять её опять и на этот раз уже навсегда. Если бы я попытался вступить с ней в контакт, аханары могли об этом узнать. Честно говоря, я не прочь был и с тобой пообщаться, но не решался. Из разговоров аханаров я понял, что они и Айслинд о тебе знают, но пока не могут определиться, как им с тобой себя повести. Я знал: ты в безопасности, пока они считают, что ты не представляешь опасности для них. А потом ты исчезла, и я проклинал себя за то, что слишком осторожничал и всё откладывал разговор с тобой. Но я действительно очень боялся сделать неверный шаг, который мог бы кому-то стоить жизни. Я столько времени жил среди врагов, притворяясь их другом… Я боялся всего на свете, особенно после того, как мне пришлось убить Двайна и Урса. Двайн не верил мне и решил со своим приятелем Урсом следить за каждым моим шагом. Мне это, сама понимаешь, было ни к чему. Я хотел узнать правду о похищении детей и об истинной цели этих похищений. Аханары говорили мне, что похищают в других мирах только тех, кто обречён на преждевременную смерть, и что выясняется это при помощи какого-то магического зеркала. А гормов они якобы делают только из неизлечимо больных. Магический лёд спасает им жизнь, укрепляет их тела, но при этом сильно изменяет их природу. И всё равно это лучше, чем смерть, тем более что из гормов получаются прекрасные воины и верные слуги. Так почему бы не совместить доброе дело с выгодой для себя? Я, конечно, аханаров и раньше не считал альтруистами, но теперь всё более отчётливо понимал, что движут ими исключительно выгода, расчёт. Однажды я сказал Киммирелису, что хотел бы посмотреть, как делают гормов. Он отшутился, а когда я заговорил об этом снова, довольно резко ответил, что это ни к чему. Магией мол должны заниматься те, кто обладает соответствующим даром, а когда в магическое действо вмешиваются непосвящённые, это может закончиться плохо. Даже присутствие непосвящённого может привести к нежелательным последствиям, особенно если имеешь дело с такой сложной магией, как создание горма. Я понял, что Киммирелис темнит, и моя просьба его явно насторожила. Больше я с ним об этом не заговаривал — ещё отнимет линдимин. Я решил сам всё выяснить. Отыскать их проклятые лаборатории и проникнуть туда было непросто. При помощи линдимина я мог открывать только определённые врата-арки. Я же ходил в Германар только через те, которые мне показали аханары. Сам я сделать врата не мог. Я заметил, что колдуны часто спускаются в подземелье замка, и стал тайком обследовать его. Времени на это ушла уйма, но я не нашёл там ничего, кроме хозяйственных и оружейных складов и темницы. Наверное, когда-то там держали пленников, теперь она пустовала и даже заперта не была. Однажды я, здорово рискуя, выследил Киммирелиса и Гронда, когда они отправились в подземелье, и увидел, как они входят в темницу. Они открыли дверь и исчезли. Темница была пуста, хотя я своими глазами видел, как они туда входили, и даже видел, что там на мгновение вспыхнул какой-то призрачный свет. Я понял, что этот вход в темницу — врата, но открыть их не смог, и прошло очень много времени, прежде чем мне это удалось. Я теперь при каждом удобном случае подслушивал разговоры колдунов и однажды услышал, что не особенно одарённый маг и даже человек, не владеющий магией, может открыть врата, если имеет линдимин, как бы настроенный на эти врата. Позже я выяснил, что именно такими «настроенными» камнями и пользовались большинство молодых аханаров, включая Двайна…

Гай достал из кармана ярко-голубой камешек.

— Вот видишь — у него много граней. И любую из них можно совместить с определённым пространством. Это трудно, но, как ни странно, однажды у меня это получилось. Я постоянно спускался в подвал и, стоя у дверей в темницу, вертел в руках свой камень. Возможно у меня получилось потому, что я очень хотел открыть эти врата. Я отчаянно нажимал то на одну грань кристалла, то на другую, и в конце концов меня словно бы что-то слегка укололо в палец, а дверной проём передо мной заполнился светящимся туманом. Я шагнул в него и оказался в тоннеле со стенами из полупрозрачного камня. Вот так я и попал в одну из лабораторий аханаров. Мне повезло, что в тот день их там не оказалось. Я полдня обследовал пещеры, и мне казалось, что я попал в один из тех фильмов ужасов, которые когда-то смотрел тайком от матери. К тому времени я уже полностью вспомнил своё прошлое. Это было спустя восемь месяцев после того, как я увидел тебя из окна шиман-таунского магазина. Я ходил по огромным залам, где в глыбах слегка светящегося льда застыли люди, звери и ещё какие-то существа. Здесь было несколько рианнов, и я ещё тогда подумал, что, наверное, все эти помещённые в магический лёд существа действительно неизлечим больны. Я же знал, что снежные коты всегда были любимцами иланов, и Айслинд вроде бы так гордился традициями своего народа. Теперь-то я знаю, что для него нет ничего святого. Рианны — звери очень умные и с характером. Не так-то просто заставить их подчиниться. По-настоящему они верны лишь тем, кого любят. Думаю, он хотел сделать из этих кошек гормов, чтобы все видели, что рианны послушны ему, как никому другому, поскольку он единственный настоящий илан.

— Недавно мне удалось спасти от этой участи целую стаю рианнов, — сказала Илана. — Я боюсь за Лодди. Этот кот жил во дворце Айслинда, и я не знаю, где он теперь…

— Мы найдём его. Времени со дня его исчезновения прошло совсем немного. Если он и впрямь угодил в кокон из магического льда, переродиться он ещё не успел. Я был рад, что нашёл лабораторию аханаров, но когда попытался найти выход наружу, у меня ничего не получилось. Зато я обнаружил в одной из пещер озеро, в котором плавали какие-то жуткие зубастые твари, похожие одновременно на крокодилов и на гигантских жаб. Место, где я оказался, когда открыл врата, я, естественно, постарался хорошенько запомнить — чтобы выйти обратно. Это была арка-вход в пещеру с низким потолком, что-то вроде предбанника лаборатории. Когда я наконец решил, что пора возвращаться в замок, я встал перед аркой и сжал в руке камень. Теперь нужная мне грань сама дала о себе знать. Она обожгла мне пальцы холодом. Я нажал на неё, и вернулся в замок. Следующая моя вылазка в пещерную лабораторию едва не стоила мне жизни. И стоила жизни Двайну и Урсу. Как я уже говорил, эти двое повадились за мной следить. Я не заметил, как они потихоньку спустились следом за мной в подземелье. Я бродил по одному из залов и рассматривал замороженных ящерообразных великанов, когда Двайн и Урс на меня напали. Меня спасли хорошая реакция и, конечно же, моя нечеловеческая сила. Они знали о ней, но решили, что вдвоём со мной справятся. Они ошиблись. Я убил их и бросил в то самое подземное озеро. Зубастые твари тут же разорвали их на куски. Говорят, после первого убийства человека должно тошнить. Со мной ничего такого не было. Может, потому, что до этого я уже охотился… Не знаю. Меня не замутило даже тогда, когда эти твари разорвали Двайна и Урса прямо у меня на глазах. Возможно, отчасти я всё же стал гормом…