Тем не менее, произнеся якобы историческую фразу «Жребий брошен». Цезарь все–таки перешел со своим штабом через Рубикон. Плутарх даже сообщает такую деталь: знаменитая фраза была сказана по–гречески. Кстати, если только она вообще была сказана, то это вполне правдоподобно, поскольку фраза не что иное, как цитата из Менандра, которого знал и даже любил Цезарь. Кроме того, Плутарх и Светоний упоминают о всяких чудесных знамениях, сопутствующих переходу и как будто оправдывающих этот роковой шаг.

Итак, гражданская война началась. Кто же, однако, ее начал, кто был ее инициатором: Помпей с сенатом или Цезарь? Дать однозначный ответ на такой вопрос, причем ответ не формальный, но по существу, отнюдь не просто. Пожалуй, стоит вспомнить уже приводившиеся слова Цицерона, что войны хотела и та и другая сторона, причем к этому справедливому высказыванию можно сделать следующее дополнение: не только хотела, но и начала войну, как это часто бывает, тоже и та и другая сторона. И хотя до сих пор речь шла то о Помпее, то о Цезаре, то о Катоне, на самом же деле вовсе уже не люди управляли событиями, а, наоборот, бурно нараставшие события управляли и распоряжались людьми.

Тем не менее есть, пожалуй, основание говорить о некотором различии позиций Помпея и Цезаря накануне гражданской войны. Обычно считают и из предшествующего изложения следует, что Помпей с 52 г., со своего третьего консульства, уже сознательно шел на определенное охлаждение, быть может, даже на разрыв отношений с Цезарем. Об этом свидетельствовали законы Помпея, принятые во время консульства, хотя сопровождавшие их оговорки как будто исключали стремление к прямой и открытой конфронтации. И действительно, на этой начальной стадии конфликта, стадии, еще не выходящей за пределы, по выражению Плутарха, «речей и законопроектов» , т. е. за пределы обычной политической борьбы, Помпей предпочитал обходные пути и закулисные действия, часто прикрываясь, как щитом, авторитетом сената. Все его акции носили и не очень последовательный и вместе с тем не очень решительный характер.

Впервые реальная перспектива вооруженной борьбы четко вырисовалась перед Помпеем, видимо, тогда, когда после его выздоровления от болезни чуть ли не вея Италия изъявила ему свою любовь и преданность, когда офицеры, приведшие легионы от Цезаря из Галлии, дезинформировали его о взаимоотношениях между Цезарем и войском, когда он был уверен, что, только стоит ему «топнуть ногой», и в его распоряжении окажется вполне готовая к боям и победам армия. Тот же Плутарх считает, что все эти обстоятельства вскружили Помпею голову, и он, забыв свою обычную осторожность, действовал неосмотрительно, легкомысленно и излишне самоуверенно.

Плутарх, по всей вероятности, прав. Но прав лишь до известной степени. Едва ли можно объяснять позицию Помпея только одной причиной, т. е. «головокружением от успехов». В таком объяснении дает о себе знать неписаное правило: если победителей, как известно, не судят, то побежденных судят всегда и по большей части несправедливо. На все поступки и действия Помпея неизбежно ложится ретроспективный отсвет его конечного поражения. Бесспорно лишь то, что с момента возникновения реальной угрозы гражданской войны Помпей начинает действовать иначе — гораздо решительнее и более открыто. Вместо того чтобы прибегать к авторитету сената, он сам теперь оказывает на него давление: он смыкается с наиболее ярыми врагами Цезаря, проявляет неуступчивость при переговорах и, наконец, довольно прямо высказывается о неизбежности войны. Создается впечатление, что военные действия против Цезаря он на этом позднем этапе конфликта даже предпочитает политической борьбе.

Вполне возможно, что это не только впечатление. Помимо «головокружения» и самоуверенности речь должна идти, несомненно, о более глубоких внутренних причинах, толкавших Помпея к войне. Дело в том, что в какой–то определенный момент Помпей, по–видимому, совершенно ясно и бесповоротно понял, что в борьбе, которая ведется или будет вестись политическими средствами, его поражение неизбежно и ему никогда не одолеть своего соперника, но если встанет вопрос о борьбе вооруженной, то это в корне изменит ситуацию, здесь он в своей стихии, и потому итог подобного соревнования может оказаться совсем иным. Таким образом, для Помпея шансы на победу, на успех были связаны именно с войной, и, пожалуй, только с войной, тем более что в этом плане он на самом деле несколько переоценивал свои силы и возможности.

Однако позиция Помпея в целом не выглядела столь безрассудной, как изображал Плутарх. Наоборот, у некоторых авторов мы встречаем любопытные намеки, которые дают возможность составить иное представление о ходе дел. Например, Аппиан рассказывает, что вовсе не Помпей был дезинформирован теми офицерами, которые привели легионы от Цезаря, но что он сам подкупил этих офицеров для того, чтобы они своими рассказами оказали определенное влияние на широкое общественное мнение. Мы знаем, кстати, что именно этот козырь Помпей использовал в своем выступлении на одном из последних заседаний сената перед началом войны.

Что касается Цезаря, то его положение было иным. Судя по всему, он не только не боялся превратностей политической борьбы, но, наоборот, стремился к ней, ибо был уверен, что на этом поприще всегда возьмет верх и над сенатской олигархией и над самим Помпеем. Поэтому он был заинтересован в использовании всех возможностей мирного решения конфликта. Конечно, речь не идет о каком–то его врожденном миролюбии, о том, что он начисто исключал военный вариант или чрезмерно его опасался, но просто Цезаря в данном случае устраивал и мирный путь, т. е. заочный консулат, затем возвращение в Рим, пусть даже при условии отказа от командования и роспуска легионов. Кстати, существовало еще одно и отнюдь не маловажное соображение. Выступать в роли откровенного зачинщика войны Цезарю было гораздо сложнее: Помпею меч вручили сенат и консулы, следовательно, те, кто олицетворял в своем лице государство; Цезарь же как–никак восставал против «законных властей». Этими соображениями и определялась его позиция: не столь уже активное стремление к войне, готовность к переговорам (даже после Рубикона!), довольно далеко идущие уступки, колебания вплоть до самого последнего момента. Только когда все обращения к сенату были отвергнуты или оставлены без ответа, когда было объявлено чрезвычайное положение и начался спешный набор войск по Италии, когда, наконец, народным трибунам пришлось бежать из Рима, — только тогда Цезарь, убедившись в «непробиваемости» своих врагов для акций подобного рода, перешел к иному образу действий — повел свои войска на Рим.