— Ты не должен решать такие вопросы самостоятельно, — возразила Лайма. — Следует сперва просчитать, будет ли это коммерчески выгодно. Девушка права, что тебя не послушалась. Но не права, что скрыла все от нас. Девушка, это безусловное нарушение субординации.

Катя с трудом сдержалась, чтобы не сообщить, сколько лет она уже не девушка. Лайма нередко появлялась в издательстве, однако не удосужилась выучить ни одного имени — кроме, разумеется, имен начальства.

— Я в первый раз слышу о новой концепции обложки, — стараясь быть спокойной, произнесла Катя вслух.

— Сперва я грешил на женскую забывчивость, — словно об отсутствующей, продолжил Турищев. — Но теперь склоняюсь к мысли, что госпожа Долинина действовала намеренно. Это саботаж.

— Ну, что вы! — горячо вступился Жуков. — Катя на это не способна. Забывчивость, тут одна забывчивость. Молодая, красивая девушка, ветер в голове. Простим ее на первый раз и выпустим еще одну книгу в старом дизайне. Лайма права, мы обязаны уложиться в срок. Бизнес есть бизнес, вы же понимаете, Артем Андреевич.

Турищев возмущенно фыркнул, а потом вдруг повернулся к Кате и посмотрел на нее… трудно описать… с ненавистью, торжеством и тоской одновременно. «За что? — поразилась Катя. — Мы почти незнакомы, а так смотрят на тех, кто задел тебя до самой глубины души. Но он ведь действительно ни слова не говорил мне про новую концепцию, и он не может этого не знать!»

Странный взгляд длился одно мгновение.

— Новый дизайн к сроку не придумать, согласен, — обратился Турищев к Жукову. — Но прощать госпоже Долининой я не намерен. Надеюсь, вы понимаете, что она должна быть уволена?

— Но… но она это впервые, — залепетал Жуков. — Может быть, вы не будете… она… Катя, вы ведь обещаете впредь…

— Артем Андреевич ничего не говорил мне о новой концепции обложки, — глядя прямо в глаза коммерческому директору, твердо произнесла Катя.

«Пусть выбирает, — неожиданно решила она. — А мне все равно. Уйду я отсюда. Надоело».

— Думаю, она подкуплена нашими врагами, — с горечью поведал писатель. — Надеюсь, вы понимаете, что, пока эта особа имеет отношение к моим книгам, я не смогу продуктивно творить?

— Мы не подпустим ее к вашим книгам, — с готовностью пообещал Жуков.

— Она вообще не должна больше работать в издательстве. Ни дня.

Жуков посмотрел на Катю и, кажется, подмигнул.

— Вы правы, Артем Андреевич. С этого момента Долинина уволена.

— Таким людям не место в литературной среде, — слегка улыбнулся Турищев. — Пусть оформляет витрины магазинов. Надеюсь, я сумею открыть глаза на вопиющий непрофессионализм Долининой всему издательскому миру. На это у меня хватит авторитета.

«Сволочь», — подумала Катя, хотя огорчения не чувствовала. Ей стало легко и даже весело, но веселье это было недобрым. Страшно захотелось на прощание задеть Турищева как можно больнее. Не из каких-то особых соображений — просто из вредности.

Долговременный конфликт со свояком не прошел даром — Катя умела найти у человека больное место. Какая-то потусторонняя сила заставила сделать простодушное лицо, захлопать ресницами и сказать:

— Простите, Артем Андреевич. Женщины вечно забывают, что и у мужчин есть критический возраст. Я должна была догадаться по тому, как изменились ваши книги. Вы не переживайте, пожалуйста, гормональный фон стабилизируется, и все наладится…

Выпад был не лучшего тона, даже откровенно вульгарный, но Катя откуда-то знала, что требуется именно это, и не ошиблась. Лицо Турищева исказилось.

— Идиотка! — фальцетом заорал он. — Ты никому не нужна, поняла? Ты и твои чертовы картинки. Всем на них плевать, потому что ты — никто, а я гений! Я гений, вы все узнаете это и не посмеете больше, никогда не посмеете…

— Артем… — Лайма остановила мужа, положив руку ему на плечо. — Артем, пойдем. Нельзя забывать об имидже. Пойдем.

Писатель смолк на полуслове. Действительно, образ вальяжного барина несколько поблек. Впрочем, в голосе Лаймы не ощущалось особого беспокойства. Она просто взяла мужа и увела из кабинета, не забыв равнодушно попрощаться с Жуковым и привычно проигнорировав Катю.

Коммерческий директор плотно прикрыл дверь и, ухмыльнувшись, заметил:

— Достала ты его классно. Критический возраст… — Это был как раз тот вид юмора, который он был способен оценить.

— Кто кого первый достал, — парировала Катя.