— Теперь приблизился, как видите. Колчак ведь тоже объявлял публично о своей «внепартийности».

— Обычный ход политических авантюристов.

— Этот «обычный ход» обошелся России слишком дорого, — сказал Янсон. — Сколько крови пролито по вине колчаков и пепеляевых! Но предложение есть предложение, и мы обязаны его обсудить.

— А что обсуждать! Сибирь должна быть советской, а не автономной. Другого ответа генералу быть не может. — заявили члены комитета. — А если Пепеляев хочет оправдаться перед Советской властью, пусть ударит по войскам адмирала с тыла и ускорит тем самым ликвидацию колчаковщины…

— Хорошо, — согласился Янсон. — Так и ответим. А теперь главное: подготовка к всесибирскому восстанию. Нужно связаться с подпольными комитетами других городов. Красная Армия уже освободила Омск, с боями продвигается к Томску, и мы должны ей помочь решительно. Придется поработать и в армии Пепеляева, пока она еще здесь. Надо, чтобы она и осталась здесь, — добавил твердо, — на стороне революционных рабочих… и повернула оружие против врагов Советской власти.

Так и случилось потом, спустя три недели.

Между тем поезд Колчака прибыл в Красноярск. И здесь произошло событие, весьма неприятное для адмирала. Из восьми эшелонов, сопровождавших его из Омска, по настоянию чешского генерала Сыровы, оставили только три.

Возмущенный Каппель бросился за разъяснениями к главнокомандующему союзных армий Жанену. Тот, выслушав, буркнул:

— Хватит и трех.

Больше того, отобрали поезд и у самого Каппеля. Владимир Оскарович сгоряча вызвал толстяка и флегматика Сыровы на дуэль — и смех, и грех! Но Жанен сказал, что дуэли он запрещает. И саркастически добавил:

— А если кому-то не терпится разрядить свой пистолет, пусть найдет для этого более подходящую мишень…

Конфликт кое-как уладили. И поезд верховного правителя, состоявший теперь лишь из трех эшелонов, двинулся дальше, на Иркутск. Однако в Нижнеудинске его снова задержали — теперь уже надолго. Прошел день, другой, а поезд все стоял. Колчак нервничал и отдавал одно за другим распоряжения, к которым вежливо прислушивались, но выполнять их не спешили. Ждали других распоряжений…

Адмирал чувствовал, как почва уходит из-под ног. «Это конец», — думал он в минуты отчаяния. И в гневе праведном хватался за перочинный ножик, кромсая края дубового столика в своем первоклассном купе.

— Они мне ответят… они мне дорого заплатят за эту задержку! — бушевал адмирал. Но слова его, угрозы его — как одинокий глас в пустыне. Адмирал осунулся за эти дни, щеки его еще больше впали и сделались пепельно-серыми.

Теперь оставалась одна надежда — на поддержку семеновских, а может, и японских войск, которые обещали в трудный для верховного правителя момент прийти ему на помощь.

Но шли дни, а поддержки из Читы все не было и не было. И поезд верховного правителя, дабы он никому глаза не мозолил, отвели и поставили в тупик.

Положение становилось критическим. И не только для Колчака.

Красная Армия наступала. Сибирь была охвачена повстанческим движением. Одно за другим вспыхивали в сибирских городах восстания — и в Томске, где пепеляевская армия почти полностью перешла на сторону большевиков, и в Черемхове, и в Иркутске, и на Алтае… Надо было что-то предпринимать. Но что? Колчаковский совет министров, находившийся в Иркутске, пытался еще вести переговоры с Политцентром (этим новым и спешно созданным эсеро-меньшевистским органом, претендующим на «полноту власти») о предоставлении верховному правителю возможности проезда на Восток. Политцентр вел «гибкую» политику и ничего определенного не обещал…

Наконец подошли семеновские войска под командованием генерала Скипетрова. Однако, столкнувшись под Иркутском с повстанческими отрядами красных и понеся большие потери, вынуждены были отступить.

Больше адмиралу не на кого было надеяться.

Иркутский Политцентр, почуяв обстановку, выдвинул требования: во-первых, отречения Колчака, во-вторых, смещения Семенова, а в-третьих — ликвидации полномочий колчаковского совета министров и передачи этих полномочий Политцентру… Это был ультиматум. И Колчак его принял. 4 января 1920 года адмирал подписал свой последний указ о сложении с себя звания верховного правителя и передаче его… генералу Деникину (которому в то время было не до того: под ударами Красной Армии его войска стремительно откатывались к Черноморскому побережью), а всю полноту «военной и государственной власти восточной окраины России» Колчак передавал атаману Семенову.

Так примирились окончательно «два патриота России», как называли их союзники. Но Россия не желала с ними мириться!..

Эшелон с золотым запасом был взят чехословаками под свою охрану. Адмирал попытался выторговать себе еще одно условие: беспрепятственный проезд до Владивостока. Союзники обещали. Но с оговоркой: адмирал может быть вывезен только в одном вагоне и под охраной (точнее под конвоем) чешских легионеров. Личный же конвой адмирала (шестьдесят офицеров и полтысячи солдат) остается пока здесь… Все! Теперь адмирал окончательно понял, что верить союзникам нельзя. И теперь только один вопрос мучительно стоял перед ним: что делать?