На вопросы она отвечала с заметным акцентом уроженки Юга. Однако без обычной южной певучести – сухо и ровно, разве что с некими истерическими обертонами в верхнем регистре, как будто была готова вот-вот расплакаться от страха или от гнева. В ее манерах проскальзывала трогательная безыскусность.

Стороны толковали о ценах, тратах и тому подобное. У нее спросили, имелась ли у нее собственная квартира в Новом Орлеане, и она ответила: нет, это был дом. Она продала его, потому что так захотелось Янгеру. И отдала ему все деньги, чтобы им было на что жить в Калифорнии. А когда у нее спросили, почему же она так безропотно на все это пошла, Шарлотта сказала:

– Потому что Дюйм Янгер как Сатана, женщине перед ним устоять невозможно.

Она сидела сейчас в гостиной точно так же, как пятнадцать лет назад сидела в зале суда, и платье на ней было точно такое же.

Свистун понимал, что платье не может оказаться тем же самым, и тем не менее сходство было разительным.

Во всем ее теле чувствовалась какая-то напряженность, как будто она постоянно подавляла себя, чтобы не создавать сексуальной провокации.

– Мне вспомнился тот давнишний суд, – сказал Свистун.

– А вы там были?

– Да.

– Тогда вам известно, какие я дала показания. Но знали бы вы, как я раскаиваюсь в том, что оговорила этого человека!

– Оговорили?

– Дюйм никуда не уходил с этой девицей в роковую ночь.

– С какой девицей?

– С той, что, голая до пояса, работала за стойкой.

– А откуда вам это известно?

– Потому что я тою ночью его искала.

– Вы виделись с ним и после того, как он женился?

– Ну, конечно.

Она произнесла это неохотно, причем слегка вздернула подбородок.

– Его жена была беременна.

– Поэтому-то он ко мне и вернулся. Она не могла… – Смешавшись, она резко отвернулась. – Полагаю, вас это не касается.

– Уж не хотите ли вы сказать, что вы приехали в колонию Малибу, пришли к «Бадди» и…

– Он должен был приехать ко мне тем вечером, а поскольку не приехал, то я сама отправилась на поиски. Это правда.

– А откуда вы знали, где искать?

– Потому что не так уж много было мест, где ему нравилось бывать, а тогда он как раз должен был сделать что-то для одного кинорежиссера.

– Ну, и как же вы поступили?

Увидела, как он выходит из салуна, забрала его и повезла домой.

– К вам домой?

– Нет, к нему домой.

– А почему вы это сделали?

– Он был настолько пьян, что даже не понимал, кто я такая. Мне было противно. Нельзя же все терпеть.

– И что еще? – В каком смысле?

– Наверняка должно быть что-то еще. Иначе с какой бы стати вы дали против него показания на суде? Почему вы позволили упечь его на пятнадцать лет, когда от вас требовалось только одно: показать, что во время убийства официантки он был с вами?

На мгновение она вроде бы испугалась, словно ожидая, что Свистун сейчас покарает ее за тогдашнее лжесвидетельство. Потом искоса посмотрела на него.

– Да и кто бы мне поверил? Вы ведь знаете, что они из меня сделали!

Она переменила позу, закинула ногу на ногу. Ее поведение и даже внешность, казалось, претерпели внезапную перемену: словно она была акробаткой или фокусницей, умеющей, едва пошевелив губами, изменить размер собственной груди или форму бедер. Сместившись в кресле всего на дюйм, она как будто изловчилась показать себя ему голой, хотя ее платье по-прежнему оставалось лишь несколько выше коленей.

– И, кроме того, на нем же были и два других убийства. И те были по-настоящему чудовищны!

– Но если бы защите удалось поставить под сомнение одно из убийств, тем самым были бы поставлены под сомнение и оба другие.

Сказанное им явно не понравилось Шарлотте. Это только усугубляло ее чувство вины.

– А кто вы, собственно говоря, такой? – спросила она.

– Я друг бывшей жены Дюйма Янгера. Мне безразлично, виновен был Янгер или не виновен. Я разыскиваю мальчика.

– Хотите что-нибудь выпить? – спросила она.
– Впрочем, у меня нет ничего крепкого. Только пиво.

– Я бы, если вы не против, выпил кофе.

– Сейчас сварю.

Она поднялась с места и вышла из комнаты.

На кофейном столике лежал большой альбом с фотографиями. Свистун взял его и принялся перелистывать.

Его внимание привлек цветной снимок восемь на десять дюймов: женщина с платиновыми волосами, ярко накрашенным ртом, длинными черными ресницами, густым театральным гримом и с мушкой на губе.

Он не сразу сообразил, что это Шарлотта Дживерн. Потом вспомнил, чем именно она зарабатывала себе на жизнь в Новом Орлеане и в других местах; эти обстоятельства получили огласку на суде. Ее на сей счет весьма бесцеремонно допрашивали.