Я попивала мартини, слушая коллегу Колина, украшенного красным вязаным галстуком и очками в тонкой оправе, который потчевал меня своими соображениями по поводу насущной необходимости общей реорганизации полицейских служб метрополитена и о том, как обеспечить более тесную и продуктивную связь полиции со служащими метрополитена. Когда-то— помню еще, что в тот день лил дождь — я сама назойливо вдалбливала Фрэнку нечто подобное, но потом просто выбросила все это из головы. К нам присоединился молодой человек с подвижным кадыком. Послушав с минуту, он сказал, что если мы считаем деятельность станционных полицейских не отвечающей определенным требованиям, то надо обратиться к Би-би-си. Не преминул упомянуть и о неудовлетворительной уборке мусора. Возможно, новая администрация даст нам новые, более продуманные и сбалансированные программы. Красный вязаный галстук с важностью одобрил это рассуждение. Я хотела было вынести на рассмотрение нашей компании не слабую мысль о слабости либерализма, но решила, что лучшие вещи надо оставлять при себе.

На другой стороне гостиной я заметила одну из черно-белых теней, обратившуюся с каким-то вопросом к Кэт. Они с минуту поговорили, после чего Кэт исчезла. Жаль, что я не успела ее перехватить, иначе принесла бы свои извинения и выскользнула прежде, чем начнется пиршество. Я вышла в холл, но, не обнаружив там сестру, поднялась на первую лестничную площадку и позвала ее.

Сверху, из комнаты Бенджамина, на меня нахлынул целый вал звуков: жуткие задыхающиеся вопли негодования были так неистовы и отчаянны, будто наступает конец света, и наступает именно в спальне этого малыша. Я запаниковала, решив, что послужила причиной его пробуждения, и, взбежав еще на один пролет лестницы, замерла у закрытой двери. Там, за дверью, наступила пауза между рыданьями, но было понятно, что дитя просто переводит дыхание для очередной серии горестных криков. Тихонько открыв дверь, я вошла.

Кэт стояла у окна, выделяясь силуэтом на светлом фоне ночного городского освещения. Младенец, положив голову на материнское плечо и покачиваясь в колыбели ее рук, возобновил вопли, но теперь они были менее истеричными. Она разговаривала с ним, ее тихий, ее мягкий и музыкальный голос струился успокоительной волной. И он начинал прислушиваться, хотя рыдания все еще прорывались наружу.

— Мамочка здесь, гусенок, с тобой, ты видишь? Посмотри, все хорошо, плакать не о чем. Мамочка здесь. Ничего плохого с тобой не случится. — Бенджамин затих у нее на руках, глотая слезы вместе с воздухом. Он еще пытался плакать, но уже по инерции. — Я знаю, малыш, что ты чувствуешь. Это страшно, когда ты не можешь свободно дышать, ведь так? Но это всего лишь простуда, и больше ничего, мамочка пришла, и ее золотому сыночку сразу стало лучше.

Малыш зарылся головкой в ее плечо, и постепенно его тело перестало содрогаться от плача. Крики превратились в отдельные всхлипы и в конце концов прекратились. Он заснул, пока Кэт покачивала его и поглаживала по спинке. Вдруг я почувствовала себя неловко, как будто нечаянно оказалась свидетельницей чужой интимной близости. Я хотела уйти, но она обернулась и сделала мне знак остаться, после чего положила уснувшего малыша в кроватку. Он было захныкал, но тотчас успокоился, сон уже совсем одолел его. С минуту мы постояли, глядя на это чудо. Из орущего, зареванного существа он почти мгновенно превратился в спящего ангела, по нежным пухлым щечкам которого разлился безмятежный покой. Такое упорное и в то же время беспомощное существо. Сочетание этих двух качеств могло свести с ума, если бы материнский инстинкт не срабатывал прежде разума. Забавно смотреть на такие сценки со стороны.

— Иногда я думаю, что сон придуман Богом для безопасности младенцев, — сказала она тихо, все еще не спуская глаз с ребенка. — Десять минут назад я готова была убить его. А сейчас мне хочется встать перед ним на колени и молиться.

Я вновь подумала о большой разнице между теми, кто имеет детей, и бездетными. Вспомнила и о Кэролайн Гамильтон, которая была так близка к материнству, но почему-то отвергла его вместе со своей собственной жизнью. И это несчастье, случившееся с незнакомой девушкой, вновь отозвалось во мне острой болью.

Бенджамин в своей кроватке слегка захрипел во сне, производя такие же звуки, как дитя в «Алисе в Стране Чудес», только еще до того, как оно превратилось в поросенка. Кэт улыбнулась, и мы на цыпочках вышли. На лестничной площадке она оправила платье и потерла плечо, извазюканное слюнями и слезами младенца.

— Я пойду вниз и присмотрю за буфетом, — сказала она, но было видно, что идти ей никуда не хочется. — Сама не пойму… Иногда я спрашиваю себя, не слишком ли много времени провожу с детьми? Кажется, будто со взрослыми даже и разговаривать разучилась.

— Может, это просто плохие взрослые? Она слегка усмехнулась.

— Знаю, знаю, тебе наша компания не по душе. Я пожала плечами.

— Просто у меня с ними очень мало общего.

— Но ведь и ты, как и все они, делаешь деньги.

— Это кто сказал? Кэт Вульф или Колин Чамберс?

Моя сестрица сморщила нос — типичная ее гримаса. В детстве я называла это тухлым видом.

— Тебе, Ханна, всегда изменяло чувство юмора, когда тебя поддразнивали. Знаешь, иногда мне хочется, чтобы ты проявляла к Колину больше внимания. Он не так уж поглощен добыванием денег, как ты считаешь.

Я улыбнулась.

— Да уж… Ну, ты ведь меня знаешь. Я вся в папу. Не хочется признавать, что кто-то достаточно хорош для моей дорогой сестрички.

— Ты хочешь сказать, что предпочла бы видеть на его месте Дэвида?

Дэвид, единственный мужчина — кроме, естественно, Колина, — которого она приглашала в свое время домой на семейные ужины, университетский преподаватель с весьма экстравагантным вкусом в одежде и обостренным чувством юмора. Он обладал явно завышенной самооценкой, но очарования, харизматичности, как теперь говорится, в нем было гораздо больше, чем в Колине. Кэт покачала головой и продолжила: