А сколько сил и способностей я сам убил на разработку идей такого рода! Чертил графики, составлял таблицы, выводил формулы, доказывал теоремы. По этим формулам, например, выходило, что появление одного критика советского режима плохо для режима, но не очень. Два критика хуже, чем один. Но не в два раза, а в один целых и восемь десятых раза. Двадцать критиков уже лучше для режима, чем пять. И борьбу с ними теперь частично можно возложить на них самих. Уже три критика грызут поедом друг друга. Для десяти критиков режим становится лишь поводом дать друг другу по морде. Из трех критиков по крайней мере один помогает КГБ. А из десяти по крайней мере пять можно считать добровольными помощниками Органов и даже внештатными сотрудниками. А сколько в эту среду можно внедрить штатных сотрудников, об этом и говорить не надо. Правда, с ростом числа критиков режима возникают непредвиденные последствия. Важнейшее из них — критики режима начинают конкурировать с апологетами режима в понимании самого режима. Секретарь ЦК по идеологии плакал от злости, когда до него дошли слова одного эмигрировавшего на Запад критика советского строя о том, что этот строй стабилен. «Вот негодяй! — кричал Секретарь. — Это мы, подлинные марксисты-ленинцы, утверждаем, что советский строй стабилен. А этот гнусный предатель набрался наглости утверждать, будто наш советский строй стабилен!!!» Наши руководители ненавидят критиков режима не за то, что те подрывают режим (никакая критика не способна подорвать режим, она лишь укрепляет его!), а за то, что критики режима посягают на неотъемлемую прерогативу высшего советского руководства — на критику советского образа жизни.

Конечно, научный трактат в моем положении был бы интереснее всего. Но у меня нет денег на таблицы и графики — в Москве я их чертил за счёт государства.

А как я назову свой роман-донос-отчёт-трактат? Не думайте, что это дело второстепенное. Этому опять-таки есть поучительный пример. Известный московский специалист по научному коммунизму собрался вдруг сочинить обличительную книгу. Но он не смог её начать, поскольку все силы употребил на проблему, как лучше назвать будущую книгу — «Небо и камень» или «Камень и небо». Так он и выехал на Запад без обличительной книги, что ему очень повредило. Он до сих пор не нашёл постоянную работу, хотя его принадлежность к КГБ не вызывает ни у кого сомнений. Странно, не правда ли? Советский агент — и без работы! Запад начинает вести себя неправильно. Пора его одёрнуть.

Вспомнив о печальном опыте упомянутого обличителя, я решил отложить проблему названия на будущее. Кто знает, может быть, я вообще ничего не напишу, и тогда автоматически отпадёт эта мучительная проблема. Но тут же возникла другая, не менее мучительная проблема: а кому я посвящу свой ненаписанный труд? Покойной маме или здравствующей Партии? Прошедшему съезду Партии или предстоящему Пленуму ЦК? Любимому народу или ненавистной бывшей жене? Редким жертвам режима или бесчисленным собутыльникам? В конце концов я избрал патриотический вариант: «Нам, работающим вдали от Родины советским разведчикам, — посвящаю».

Прекрасное посвящение! Очень искреннее. Но что, если меня неправильно истолкуют? Сомнения — наша государственная (не национальная) черта. Она мешает нам начинать дело, начав — доводить его до конца и делать как следует, дойдя до конца — вовремя остановиться. Поэтому мы, например, устремляемся к Индийскому океану, а застреваем на полдороге в Афганистане, делая вид, будто хотим пресечь там происки американских империалистов и помочь законному правительству навести порядок в стране. И делаем это настолько плохо, что происки империалистов и беспорядок растут там изо дня в день. И нет никакой мочи покончить с этой тягомотиной. Моя покойная мама трижды пыталась делать аборт, съела килограмм хинина, пять раз ошпарила кипятком ноги и сделала многое другое, чтобы воспрепятствовать моему появлению на свет. Убедившись в том, что её усилия тщетны, она заявила, что материнство есть высшее благо жизни. Потом она до самой смерти неутомимо твердила, что, если бы она знала, что из меня вырастет такой чёрствый эгоист, она сделала бы аборт. Впрочем, и Запад теперь заразился нашей болезнью: он буквально извёлся от подозрений, что обещания и призывы коварного советского руководства насчёт разоружения вполне искренни.

Приняв во внимание эти соображения, я решил: пусть истолкуют моё посвящение неправильно, ибо будет хуже, если правильно истолкуют. Представляете, что стало бы твориться в мире, если бы Запад правильно истолковал советские намерения в Афганистане?! Здесь все с такой страшной силой наложили бы в штаны и вне штанов, что жить нельзя было бы от удушающей вони. И потому — прочь сомнения! Запад все равно не истолкует твоё посвящение правильно — не посмеет. А нашим и без истолкования ясно, что к чему.

Проблема, что именно я буду посвящать нам самим, решается просто. Как любил выражаться мой отчим — заведующий крупным подмосковным кладбищем, — была бы эпитафия, а покойник найдётся.

Проблему выхода к Индийскому океану мы обсуждали ещё при Хрущёве. Правда, больше в мечтательном, чем в действенном смысле. Мол, при Петре мы пробились к морю, а теперь пора к океану пробиваться. Мы забыли о том, что у нас выходы к океанам на десятки тысяч километров растянулись. Это не в счёт, ибо там холодно и неуютно. Нам к тёплому океану надо, к Индийскому. Англичане попользовались Индией и прочими странами Востока, и хватит. Теперь наш черёд. Мы тогда ещё не знали, что проблема эта окажется гораздо проще, чем мы предполагали, так как никто из нас не удосужился посмотреть на географическую карту. Мы думали, что к этому океану придётся лезть через Алтай, Памир и Гималаи. А оказалось, что это немного дальше, чем до Сочи, и много легче, чем до Сочи. Ах, если бы кто-то подсунул нам тогда хотя бы школьный атлас! Не было бы тогда иранского кризиса. И вообще никаких арабов не было бы. Откуда они вдруг появились?

К тёплому океану мы в конце концов вышли. Но малость далековато — у самых берегов Америки, на Кубе.

Несколько лет назад в Москве около Кремля постоянно дежурил сотрудник одного западного посольства. В его обязанность входило наблюдение за правительственными машинами, въезжавшими в Кремль и покидавшими его. Специалисты-кремленологи на Западе обрабатывали его информацию и делали глубокомысленные обобщения насчёт политики Кремля. А в КГБ был сотрудник, который составлял «липу» для западного наблюдателя, а именно — программировал, какие «брежневы», «сусловы», «громыки» и прочие члены советского руководства, в какое время и в каком порядке въезжают в Кремль и покидают его. Этот сотрудник КГБ смеялся до слез, рассказывая о своих манипуляциях с советскими «руководителями». Однажды он запустил в Кремль трех «брежневых», а выпустил оттуда пять. Интересно, как решили эту загадку западные кремленологи?

Первым ко мне заглянул Циник, один из обитателей Пансиона.

— Что с вами? Вызвать врача?

— Не надо, я выкарабкаюсь сам.

— Может, сообщить в полицию? Тут такие тёмные делишки творятся!..

— А что это даст?

— Верно, ничего. Тут один тип сам сознался, что двоих наших на тот свет отправил с помощью каких-то бактерий. Так в полиции ему не поверили. Сказали, что у него нет достаточных доказательств. Это называется демократией. Ладно, на многое не рассчитывайте, но бутерброд я вам принесу.