Сейчас Джун Питри говорила:

— Думаешь, это повлияло на него, Генри?

— Трудно сказать. — И по паузе Марк догадался, что отец раскуривает трубку. — У него лицо шут знает какое непроницаемое.

— Однако в тихом омуте черти водятся, — она замолчала.

Мать всегда говорила что-нибудь вроде «в тихом омуте черти водятся» или «взялся за гуж — не говори, что не дюж». Он нежно любил обоих, но иногда они казались такими нудными, точь-в-точь книжки в том отделе библиотеки, где хранятся фолианты. И такими же пыльными.

— Они же шли к Марку, — снова начала Джун. — Поиграть с его железной дорогой… И вот один умер, а другой пропал! Не води себя за нос, Генри. Мальчик что-то чувствует.

— Он прочно стоит на земле обеими ногами, — отозвался мистер Питри. — Что бы он ни чувствовал, я уверен, он держит себя в руках.

Марк приклеил левую руку чудовища Франкенштейна в выемку плеча. Это была особым образом обработанная «авроровская» модель — в темноте она светилась зеленым, так же, как пластмассовый Иисус, которого Марк получил в воскресной школе в Киттери за то, что от начала до конца выучил одиннадцатый псалом.

— Я иногда думал, что одного мало, — говорил отец. — Помимо всего прочего, это пошло бы Марку на пользу.

И мать, игривым тоном:

— Нельзя сказать, чтоб мы не старались, милый…

Отец хрюкнул.

В разговоре наступила долгая пауза. Марк знал, что отец листает «Уоллстрит джорнел», а у матери на коленях — роман Джейн Остин или, может быть, Генри Джеймса, их она перечитывала снова и снова. Марк никак не мог понять, зачем читать книжку больше одного раза. Ведь знаешь, чем дело кончится.

— Думаешь, не опасно отпускать его в лес за домом? — вскоре спросила мать. — Говорят, где-то в городе есть зыбучие пески…

— До них не одна миля.

Марк немножко расслабился и приклеил чудовищу вторую руку. Монстры фирмы «Аврора» занимали целый стол — Марк составил из них живописную сцену, которую менял каждый раз, как добавлялся новый элемент. В тот вечер, когда… что-то случилось, Дэнни и Ральфи действительно шли посмотреть на них.

— Думаю, ничего страшного, — сказал отец. — Конечно, только когда светло.

— Ну, надеюсь, кошмары из-за этих ужасных похорон его мучить не будут. Марк прямо-таки увидел, как отец пожимает плечами.

— Тони Глик… несчастный. Но смерть и горе — часть жизни. Пора ему свыкнуться с этой мыслью.

— Может быть.

Еще одна долгая пауза. («Что дальше? — подумал Марк. — Может, «ребенок — отец мужчины»? Или «как прутик гнется — так дерево растет»?) Марк приклеил чудовище к подставке — могильному холму на фоне покосившегося надгробия.

— В разгар жизни мы сталкиваемся со смертью. Но у меня кошмары могут быть.

— О?

— Как ни жутко это звучит, мистер Формен, должно быть, настоящий художник. Честное слово, мальчик выглядел так, будто только что уснул. Будто в любой момент он может открыть глаза, зевнуть и… Не понимаю, отчего люди настаивают на том, чтобы их пытали отпеванием у открытого гроба. Это варварство.

— Ну, это уже позади.

— Да, наверное. Он хороший мальчик, правда, Генри?

— Марк? Лучше некуда.

Марк улыбнулся.

— По телевизору есть что-нибудь?

— Сейчас посмотрим.

Остальное Марк пропустил мимо ушей — серьезный разговор закончился. Он поставил модель на подоконник сохнуть и затвердевать. Еще пятнадцать минут, и мать крикнет, чтобы он собирался спать. Мальчик достал из верхнего ящика шкафа пижаму и стал переодеваться.

Строго говоря, мать напрасно тревожилась за психику Марка. Он вовсе не был таким уж чувствительным. Да и с чего бы — несмотря на свое изящество и рассчитанность движений, Марк почти во всех отношениях был обыкновенным ребенком. Крупных травм в его жизни не было, а несколько школьных драк отметин не оставили. С равными себе он ладил и, в общем, хотел того же, чего они.

Если что-то и ставило его особняком, так это запас отстраненности и холодного самоконтроля. Никто не внушал ему этого — похоже, таким Марк родился. Когда его любимого пса, Чоппера, сбила машина, Марк настоял на том, чтобы вместе с матерью пойти к ветеринару. Ветеринар сказал: «Собаку надо усыпить, мальчик мой. Понимаешь, почему?», и Марк возразил: «Вы не станете его усыплять, вы собираетесь насмерть отравить его газом. Да?» Ветеринар подтвердил. Марк ответил: валяйте, но сперва поцеловал Чоппера. Ему было жалко пса, но он не заплакал — глаза у мальчика никогда не были на мокром месте. Мать поплакала, но через три дня Чоппер стал для нее туманным прошлым. А для Марка пес никогда не уйдет в туманное прошлое. Вот чем ценно не плакать. Плакать — то же самое, что вылить все свои чувства на землю с мочой.