Адмирал не перебивал горячий монолог израильтянина. лицо его выражало полнейшую скуку. Система секретных служб России была ему достаточно знакома и строилась как в любой приличной стране, на балансе силовых противовесов: если раньше на чашах «весов» было всего два монстра — КГБ и ГРУ, главы которых бегали на ковер в ЦК доложиться, «постучать» друг на друга и получить «косточку», если перепадет, то теперь система сложнее: ФСБ — СБ Президента — Главное управление охраны — ФАПСИ — ГРУ — СВР. Сюда же можно прибавить крепнущее при новом министре МВД и разветвленную сеть РУОПов. Система утратила былую монолитность, зато приобрела необходимую гибкость, мобильность… Естественно, слабостей и брешей в ней пока сколько угодно, но ему, адмиралу Макбейну, сетовать на это было бы и смешно, и глупо…

— Мы можем предполагать степень влияния Доржакова на Президента, а вот предполагать степень влияний Президента на своего ближайшего помощника… Ну а что касается премьера, то, с одной стороны, это интереса «Газпрома», с другой — интересы российской «оборонки» вернее, их полное игнорирование правительством…

Кроме того, усиление позиций коммунистов…

Макбейн едва заметно поморщился. Что у евреев действительно непереносимо — это стремление растолковать и разложить по полочкам каждую мелочь…

Скрупулезность хороша в денежных расчетах… Вот именно… В денежных.

— Мистер Левин, — резко перебил Макбейн генерала, — не устраивайте мне курс ликбеза, так, по-моему, это называлось в России после переворота. Мы оба отлично понимаем, что за каждой фигурой российского политического истеблишмента стоят интересы:

— клановые, финансовые, экономические, идеологические — разные.

Давайте по существу.

Левин снова почувствовал на спине и под мышками противный липкий пот.

Собственно, он сам добивался выхода на конкретный разговор — как это называют теперь в России, «поговорить по понятиям».

Генерал понимал, что рискует. И рискует смертельно. Если он ошибся в оценке интересов господина Макбейна, адмирала ВМС США, шефа Особого отдела разведывательной службы, подчиненного непосредственно Президенту, но контролируемого целиком и полностью все тем же адмиралом… И еще — Левину было неприятно, что разговору «по понятиям» они переходят по настоятельному требованию Макбейна и адмирал может решить, что у него, Левы Левина, на это просто не хватило духу… Впрочем, Леве было абсолютно наплевать, что подумает Макбейн о нем лично… Хуже было другое: Лева вдруг понял что он в самом деле оттягивал конкретный разговор… Оправдывал себя тем, что к адмиралу нужно было присмотреться, составить личное впечатление…

Просто никакого другого выбора, кроме как довериться Макбейну, профессионалу с безразличным лицом, улыбкой преуспевающего политика и стальными светло-голубыми глазами, застывшими, словно два кубика льда, у Левина не осталось. Шеф особого подразделения израильской разведки слыл среди коллег человеком решительным и твердым, когда дело касалось жизни и смерти. Он и был таким, если приходилось решать этот щекотливый вопрос по отношению к другим: здесь Левин просчитывал все возможные варианты последствий устранения той или иной персоны, сдачи агента и никогда не ошибался. Он знал людей. Но теперь, когда необходимо принять решение, от которого зависит его собственная жизнь…

Или — смерть…

Но выбора нет. В любом случае действие лучше бездействия. Левин хмыкнул про себя: не в любом, а только в том, когда действие приводит к победе. Но… Выбора нет.

Левин чувствовал себя так, словно на голову ему надели полиэтиленовый пакет, оставив дырочку для воздуха. Всего одну. И все же это лучше, чем никакой… Жара… Смертельная жара…

— Сигару? — учтиво и безразлично предложил адмирал.

— Спасибо, нет. Лучше еще воды. Без льда.

— При такой жаре напиться просто невозможно. — Адмирал наполнил высокий бокал, поставил перед гостем. — В Азии пьют горячий чай…

— Израиль — не Азия, адмирал.

— Но ведь и не Африка… — усмехнулся Макбейн.

Левин промолчал. Поднял запотевший стакан, погрел руками. Макбейн быстро взглянул на него, произнес:

— Извините, мистер Левин. По-моему, моя последняя шутка оказалась не слишком удачной.

— Я не ортодокс, адмирал. Но и для меня Израиль — это Израиль.

— Еще раз извините. Я вовсе не хотел задеть ваши национальные, религиозные или патриотические чувства. Расцените все как шутку — просто чтобы снять напряжение. Мне кажется, это необходимо нам обоим.

— Я не обижен. — Левин поднес стакан ко рту, выпил сразу, тремя большими глотками — как делал когда-то в Одессе, мальчишкой, накупавшись в море, набегавшись по пыльным, жарким улицам. Хотя какой там стакан — они пили просто из-под колонки или из-под крана, подставив пересохшие губы и разгоряченные лица под струю…

Не обижен… Ладно, это потом. Все потом. Тем более Макбейн — профессионал, и никакая шутка не срывается с его губ просто так. Особенно неудачная. Потом.

Сейчас — дело.