Я смотрела ему вслед и завидовала: какой он сильный, спокойный, не то что я, трусливая и занудная баба. За что он меня такую любит?

– Жень, - крикнула я ему, - а я? Я тоже с тобой.
– И высоко подбрасывая колени, кинулась его догонять.

Трава была мягкая и холодная, обыкновенная земная трава, единственное, чего ей не хватало, это стрекота и жужжания всякой крылатой мелочи. И ветер был обыкновенный, земной, и пахло по-земному цветами, и когда я догнала Женьку, я теснее притянулась к нему, и мы так и пошли в обнимку, прижимаясь друг к другу бедрами и заглядывая друг другу в глаза.

И добром это, конечно, не кончилось - едва теплая тень деревьев упала на наши головы, мы забыли про все на свете и опомнились только тогда, когда что-то маленькое и шумное замелькало в тесной листве.

Мне срази, стало не по себе, и я, как стыдливая дева, хлопнулась задницей на траву и прикрыла руками грудь.

А Женя задрал вверх голову и пальцем приказал мне молчать. Потом сказал, гнусавя и нараспев:

– И сотворил Бог всякую птицу пернатую по роду ее. И увидел Бог, что это хорошо.
– Потом добавил, щекотя мне живот травинкой: - И благословил их Бог, говоря: плодитесь и размножайтесь.

– Сразу видно в человеке неандертальца, - сказала я. Одни животные инстинкты. А как же разум?

– Разум имеет место быть тоже.
– Женя поднялся.
– Вот я дотягиваюсь до ветки, срываю яблоко и - заметь - не пожираю его в одиночку, а преподношу тебе на ладошке как символ разума и нашей вечной любви.
– Он подпрыгнул, выхватил из зеленой тени полосатое яблоко и протянул мне.

Я брызнула белым соком, а Женька подпрыгнул снова и, ухватившись за ветку, стряхнул с нее на траву сразу десятка два.

– Яблоки - это, конечно, вещь, - сказал он, доедая четвертое, - но хорошо бы к ним добавить что-нибудь посущественней. Бифштекс, к примеру. Ты как на предмет бифштекса? Или утку, запеченную с яблоками. А однажды Кондратьев нам с Горбовским сварил такую уху... ой, какая была уха - тройная, а потом жарил камбалу на костре. Слушай, надо срочно добыть огонь. Я с голода помираю..."

6

"... Солнце словно приколотили к небу гвоздем, я различил даже зыбкую точку шляпки на круге белого пламени, когда смотрел сквозь узкий полупрозрачный лист не то ясеня, не то ильма.

Потом точка медленно сползла с круга и яркой каплей прыгнула вниз, к земле. Ее сразу же подхватил ветер, вертикаль, по которой она летела, стала косо смещаться к югу, и что-то в этом было знакомое; я напрягся и вспомнил - что.

"Таймыр". Наше с Кондратьевым возвращение. Таким нам показывали его по видео.

Я облизнул губы, словно слизывал с них горькую, кровяную соль - как тогда, на горячей, мокрой после посадки земле.

"Наваждение". Я палкой пошевелил в костре.

Шейла крутила вертел с недопеченными яблоками.

Из-за деревьев вышел олень, вытянул голову в нашу сторону и стал тереться боком о ствол.

Я подумал о жареной оленине, но вслух говорить не стал, мало ли что подумает Шейла.

А та не думала ничего: голая, в чем мать родила, она подошла к оленю и погладила его золотистый бок. Как будто это была кошка или собака.

– Шейла... Жалко, что нету камеры. Вас бы сейчас заснять. Я бы назвал этот снимок "Возвращенный рай", - сказал я и сразу же вспомнил про рай потерянный.

В костре треснула головешка, пепельный уголек выпрыгнул из огня и ужалил меня в лодыжку. Я отдернул ногу и чертыхнулся.

Олень вздрогнул и медленно, боком, отступил в зеленую тень.

Потом мы ели печеные яблоки, молчали и глядели, как умирают угли. Говорить ни о чем не хотелось. Хотелось сидеть так вот рядышком и слушать ее молчание.

– Это была олениха, - сказала Шейла и закрыла глаза.

Потом мы оба уснули, и мне снился Потерянный рай..."

7

Господь Бог был похож на Леонида Андреевича - и голосом, и лицом, - только улыбался он как-то неестественно и сердито, такой улыбки я у Горбовского никогда не видел.

За широким, во всю стену, окном светило солнце XXII века, птицы XXII века растворялись в его сиянии, белели лабораторные корпуса, по малиновому стволу сосны воровато скользила белка; все было привычно и мило - так привычно и мило, что тошно было смотреть.

Только Господь Бог был сердитым. Постаревший, обрюзгший, сутулый. И какой-то слишком земной.

– Тебе нужно отдохнуть, Женя. Ты переработал, устал, и потом...
– Он отвел глаза.

Я кивнул. Я знал, что пряталось за этим его "потом".