Обычно, когда предоставляли слово Тиме, он говорил коротко "Дак ебу я их!", после чего, под гул аплодисментов, возвращался на свое место. Однажды, его попросил о сеансе один академик. Чтобы не терять времени даром, Тимоха решил трахнуть его в конференцзале и выдал это за новое научное изыскание.

Когда Тима, закончив сеанс, выдернул из закатывающего в истоме глаза, академика, свой сучковатый, покрытый разноцветными апликациями корост, член, брызжущий синей жидкостью, зал взорвался овацией. Слышались крики "Ух, как ты ему вдул!!" и тонкий женский "Так, так ему, педерасту!".

Hебрежно похлопав по дряблой заднице академика, пребывающего в нирване, Тим похвалил: "А ты ничо, путево подмахивал, дерзай!". Академик, ошалев от лестных слов, долго потом говорил своим оппонентам по научным спорам: "Меня, вот в эту самую задницу, сам Тимофей Батькович поимевал, а ты чмо!"

По вечерам, надев парадный пеньюар, Тима шел развлекаться. Любимое место его отдыха был местный лепрозорий, борющийся за право присвоения имени полного презрения к подлым убийцам последней лошади Пржевальского, изо всех сил боровшейся за свое существование с этими же подлыми убийцами. В лепрозории его сразу окружали престарелые проказницы и проказники с криками: "Дядя Тима пришел, новой лимфы принес!" После каждого визита Тимы администрация лепрозория была вынуждена проводить карантины с целью выявления больных синдромом Дауна, Клайнфентера и Шерешевского - Тернера. У тех, кто стоял к "дяде Тиме" слишком близко, можно было обнаружить как атеросклеротическую энцефалопию, так и водянку головного мозга.

Когда же Тиму не пускали в лепрозорий и он, прислонившись к больничной стене, с удовольствием слушал, как звонкие крики "Дядя Тима, не покидай нас!" затихали под свистом стальных дубинок санитаров, ему в голову обычно приходили безумные мысли. Однажды он вспомнил, что хотел сходить в филармонию.

И вот, храм исскуства открыл перед Тимохой гостеприимное, но неосторожно не зарешеченное окно сортира. Тимофей считал накладным тратить аж все 0.15 монгольского тугрика. Да не, он бы и 2 копеек не пожалел, но тугрик... Где ж его возьмешь-то, суку такую. Поэтому народ по филармонии больно-то и не шастал: валютная, лярва! Тима осторожно огляделся по сторонам. Сильно пахло застоявшейся мочой. Пять грязных дыр в полу, залитых обледеневшим калом с астматическим звуком втягивали в себя воздух. Тим оторвал с одного очка коричневую сосульку и с хрустом ее разгрыз. "Hук чо, бухвет у них свойский, хотя и матерость не та, што в вокзале, к примеру". Осторожно продвигаясь по густо пахнущей аммиаком жиже, Тимка раздвигал руками зверской величины пласты хлорки и медленно плыл к выходу. "С екзотикой они смонстрили, как на духу скажу, но ежели для интуристов, то пучком все.. У них ведь за границей крухом екзотика."

Hеожиданно его ногу неумолимо и сильно потянуло вниз. "Очко западловское!" Тима немало наслушался в юности про сюрпризы городских местностей. Очутиться в глубинах канализации ему не хотелось. Он рванулся изо всех сил. Hо вакуумная сила не выпускала своих жертв. Все сильнее и сильнее влекло Тиму в вонючие глубины. Тима уже был готов сдаться, но вдруг вспомнил, что чудовищная трясина всего лишь случайно не замерзший слив и, поеживаясь от желтых льдинок, лезщих под исподнее, сорвал и швырнул вниз телогрейку. Густая глубина удовлетворительчмокнула и заткнулась. "Вот оно как! Супротив гораздых да удалых и дырка дъявольская не устоит".

По небольшому леднику, сквозь лед которого были ясно видны лица тех, кому из этого сортира выбраться не удалось, Тим, не торопясь, спускался к концертному залу.Там, в просторном зале, за шикарным пиано "Элегия", сидела местная достопримечательность, пианистка Диана Прокрустская. Пианисткой она решила стать в раннем детстве, когда лечащий акушер сказал ей, что ее пальцы в 3 раза короче, чем у нормальных людей и больше никогда не станут. Вот и сейчас, она с ожесточением бряцала отмороженными культями по торчашим из пиано почти вертикально клавишам. Ее несуразно большая голова мелькала почти у самых клавиш и она, изредка покусывая изможденные обрубки, чтобы вернуть им чувствительность, играла народную песню "Ебись ты в рот, чтоб я тебе писал".

Тяжелое чувство пробежало по всему телу Тимы и осело где-то в промежности. Эту песню в качестве колыбельной пела маленькому Тимохе его внучатая тетка Адольфия. Слезы текли из Тиминых глаз от этих вдохновенных строк: "Ебись ты в рот, чтоб я тебе писал!

Ты - проститутка, свет каких не видел,

Тебе б в глаза я с удовольствием нассал,

И этим бы тебя нисколько не обидел!"

"Ах ты, чтоб меня паранойей вдарило! Уж не сродственница ли какая на струменте виртуозирует?"- заганулся загадкой он.

Тихо, легко подтягивая за телом ноги, Тим приблизился к игравшей. У нее же амплитуда ударов достигла 40 шлепков по клавишам в секунду. Похожие на красноватых, лоснящихся от жира червей, пальцы летали,как синие птицы счастья.

– Енто,ты чавой-то душевно играш! Да не, ты не смущайся, хуярь потихоньку, послушаю я, ежели пондравишься,то и в группу тебя возьму, исследоватскую.

– Ой ты гой еси, добpый молодец! Посиди, повнимая герце - децибелам моим, авось и приглянется что.

Слушая фуги, Тима незаметно уснул. Проснулся он лишь от тянущей боли в области паха. Проклятая пианистка со злорадным причмокиванием отгрызала его магический член.

– Да ты, никак, изменщица делу народному! И помрешь ты счас смертью лютою, мерзкопакостной!

Чуть оттолкнув от себя вражину ненавистную вместе со своим оторвавшимся членом, Тимофей нанес своей четырехпалой пятерней роковой удар в сфинктер.

Глаза Дианы вспыхнули зловещим огнем и прыгнули на Тимофея, прожигая на его белье огромные дыры. Сама же она сморщилась и начала издыхать, выпуская в виде едко-черного дыма свою поганую чувственность.

– Так ведь от удара моего,богатырского, ни одна простервь не уходила!