Я сел в автомобиль, но, хотя сумел найти свой "Мицубиси", совсем не был уверен, что смогу им управлять. Перед глазами были тысячи отдельных деталей: сплавы, пластики, провода и вспомогательные механизмы; я ощущал какой-то сложный смешанный запах.

Слева у самого уха раздался стук. Толстое стекло, голубые глаза, череп, обтянутый кожей. Я воспринимал все, но ничего не понимал. Глаза куда-то пропали, потом раздался голос:

–  Примите вот это.
– Слоги, паузы, еще слоги. Горький привкус.

Восстановление.

Я заморгал, мир на время снова обрел гармонию.

–  С вами все в порядке?
– Ким сидела рядом со мной в автомобиле.

–  Да, все в порядке.

–  Вид у вас был, как у больного с кататоническим синдромом.

–  Который сейчас час?

–  А как вы думаете, который сейчас час?

–  Я первый спросил.

–  Почти семь.

–  Черт побери.

–  Я собиралась поехать в город. Даже не представляла, что вы до сих пор тут сидите.

Я протер глаза.

–  Боже, как я устал.

–  Где вы живете?

–  У меня прекрасная маленькая квартирка на территории Проекта.

–  Вы сможете туда доехать?

–  Да, но не хочу.

–  Почему?

–  Меня могут больше не выпустить.

–  Вы это серьезно?

–  Не совсем.

–  Вас не поймешь.

–  С Бадди все в порядке?

–  Да.

Я посмотрел на нее - передо мной сидела привлекательная женщина со светло-голубыми глазами, на вид около тридцати пяти.

–  Пойдемте ко мне. Тем более что вы забыли свою рубашку.

–  Точно, - ответил я.

Я поставил машину в гараж и спрятал ключи под защитным козырьком. Машину мне дали на Проекте, но исключительно с рекламными целями и для дневных поездок. Считалось, что Глаза должны во всем поддерживать репутацию учреждения.

В доме была комната для гостей с двухспальной кроватью и окном, в который врывался освежающий ветерок. Я снял ботинки, прилег на кровать и прислушался, не сняла ли она трубку телефона, не набирает ли номер Проекта. Она ведь должна знать людей, которые там работают, и их телефонные номера. Бывшие коллеги ее мужа. Я закрыл глаза, убежденный, что когда снова открою их, то увижу перед собой типа из группы безопасности Проекта.

Но все получилось иначе.

Когда я открыл глаза, комната была освещена теплым светом лампы, в дверях стояла Ким.

–  Здесь ваши таблетки, - сказала она и показала мне небольшую серебристую коробку.

–  Все в порядке. До завтра мне они не понадобятся.

Она внимательно взглянула на меня.

–  Правда, - сказал я.
– Я принимаю одну в день.

–  А что бы случилось, если бы я не нашла вас?

–  Сидел бы до тех пор, пока меня не нашел бы кто-нибудь другой, а если бы так никто и не нашел, то проторчал бы там до Судного дня. Моего, по крайней мере.

–  Вы это имели в виду, когда сказали, что люди, работающие на Проекте, больше не выпустят вас?

Я хорошенько обдумал ответ.

–  Никакой явной угрозы нет. Они хотели бы использовать меня еще. По-моему, им очень нужны позитивные результаты.

–  "Результаты равны вложениям", - так говорил мой муж.

–  Верно.

Я сел на кровати, потер руки - несмотря на то, что в доме было тепло, я покрылся гусиной кожей.

–  Как он умер?
– спросил я.

–  Опухоль мозга. Просто ужасно. К концу его постоянно мучили боли. Его держали на сильных лекарствах. Он даже меня перестал узнавать.
– Она отвернулась.
– Боюсь, что после его смерти я сама оказалась на грани отчаяния. Но сейчас я чувствую себя сильнее.

–  Почему вы живете здесь совершенно одна?

–  Это мой дом. Если надоест, есть еще небольшой коттедж на Кэннон Бич в Орегоне. Но я привыкла к одиночеству.

–  Привыкли?

–  Похоже, что оно преследует меня всю жизнь.

Это вызвало новые вопросы, и за чашкой кофе в гостиной я задавал их один за другим. Ее родители погибли в автомобильной катастрофе, когда ей было четырнадцать лет. Ее воспитала тетка, но отношения были натянутыми.

–  Я чувствовала себя не племянницей, а, скорее, обузой.

Потом был мистер Фам и опухоль мозга. Когда она закончила, что-то внутри меня заскулило и стало проситься наружу, но я не давал выхода эмоциям.

–  Иногда мне кажется, что уж лучше бы я стала Глазом, - сказала Ким.

–  Поверьте, это не лучше.

–  Почему?
– Мы сидели на одном диване, она развернулась ко мне, подогнув под себя одну ногу; глаза у нее горели, лицо было оживленным.

–  Я уже говорил: вам пришлось бы умереть.

–  Я думала, вы говорите не буквально.