– Его действительно не надо приукрашивать. Он красивый и очень обаятельный... когда хочет. Будь с ним помягче, видишь, какие у него неприятности: то левая оппозиция, то правая оппозиция, ты должна быть мудрее, учитывать, что...

– Ты сейчас говоришь как Иосиф. Он мне однажды кричал: "У всех мудрые еврейки, только я один с тобой маюсь".

– Да еще Павел со мной, - Женя рассмеялась, и идущий навстречу господин с фотоаппаратом на груди замер, ослепленный блеском глаз, белоснежных зубов и царственной статью длинноногой красавицы.
– Ох, у нас же тесто поставлено, бежим!

Дома застали переполох. Под причитания няньки в ванной Кира пыталась вымыть маленького Сережу. Ему полагался дневной сон, но он потихоньку пробрался в кухню и залез в квашню, опара стала засасывать его как болото, он испугался, стал орать, его вытащили по уши измазанного тестом, он вырвался, бегал по квартире - пол и ковры сохранили засохшие расползшиеся отпечатки его босых ног.

Женя хохотала, ловко кружила под душем завывающего Сережу. Нянька оправдывалась, Кира тараторила, пересказывая в пятый раз, как братик тянул ручки вверх, как его вытаскивали из трясины, каким он был скользким и липким, а Надежда, стоя в дверях ванной, вдруг почувствовала тоску по детскому тельцу, по шуму, слезам, жалобам, топоту маленьких ножек, лепету, сладковатому запаху за ушками и другому кисловатому еле ощущаемому, но неистребимому - младенческой мочи.

До прихода Павла отмыли пол и ковры, напекли пирогов, Надежда сварила свой знаменитый борщ, и все это под музыку "Детского альбома" Чайковского, который старательно разучивала хорошенькая бойкая Кира. Надежда даже спела по-французски песенку из альбома про двух братьев. "Первый брат пошел на Север...", Кира сбивалась, начинала сначала, - "Первый брат..."

– Никогда не думала, что ты можешь быть такой живой, такой очаровательной, - тихо сказала Женя.
– В Москве от тебя дышит холодом.

– Спроси меня, чего мне хочется сейчас больше всего?

– Не буду, потому что знаю.

– А вот и не знаешь. Больше всего мне хочется покататься на коньках, я очень люблю. В Петрограде я из гимназии бежала на каток.

– Устрой каток в Зубалове.

– Ты представляешь меня на коньках в Зубалове?

– Нет. Но зато очень хорошо помню, как увидела тебя в первый раз. С белым пышным воротником вокруг шеи, а на личике такая радость, такая любовь. Твое лицо поворачивалось за Иосифом, как подсолнух за солнцем. Старайся его любить, что бы ни происходило - люби его. В этом и его и твое спасение.

– Спасение от чего?

– Не знаю. Не могу объяснить. Но иногда, особенно ночью, мне кажется, что мы все летим в какую-то черную воронку, вместе с нашими детьми и домочадцами. Моя сестра, она простая женщина, она видела Иосифа один раз и с тех пор все повторяет: "Ох, конопатый!" И сколько я ни допытываюсь, что значит это "ох" - объяснить не может, вот и мне сейчас, глядя на тебя, хочется сказать: "Ох, цыганка!", а спроси меня - тоже не отвечу.

Павел удивил тем, что к ужину переоделся и побрился, раньше этого не было (вспомнила Эриха, его отутюженные костюмы, накрахмаленные рубашки, ухоженные руки). Пробор в темных и тоже слегка набриолиненных волосах брата был идеально прям.

– Ты выглядишь теперь как настоящий дипломат, - сказала, когда они остались одни в столовой.

Женя ушла укладывать детей.

– Nobles oblidge*, - как-то сухо усмехнувшись, ответил он.
– Пойдем в кабинет.

"Это тоже новое - разговор в отсутствие Жени. Интересно, о чем?"

Но Павел расспрашивал подробно о лечении, о жизни в Чехии, об учебе в Академии, о том, что пишет Иосиф.

– У него сейчас трудное время. Я слышал, что в Москве были листовки, ты видела?

– Да. В Академии они тоже ходили. В них говорили, что партия оторвалась от масс, и самое неприятное - написаны от имени простых рабочих: глуховских ткачей, киевских арсенальцев и днепропетровских металлистов. Но это было в прошлом году.

– Ты Иосифу говорила?

– Конечно. Но ему было не до листовок, его волновал блок между правыми и левой оппозициями.

– Это было исключено.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что правые склонны к беспринципным политическим комбинациям. Для них борьба за власть важнее политических принципов.

– Невысокого же ты о них мнения.

– Не обо всех. Есть такой в Московском комитете Мартемьян Рютин, вот он мне рассказывали, сказал Иосифу на пленуме: "Правый уклон - ваша личная выдумка, чтобы расправиться с неугодными вам членами политбюро". Это уже серьезно.

– Скажи, а это правда, что пишут газеты здесь: в деревне бегут от колхозов, массовый убой скота и при этом бешенные темпы индустриализации.

– Ты ведь должна знать лучше меня...

– Откуда? Из "Правды"?