— А кому же? — встав, затрубил на всю комнату бригадир.

— Водку не хлещи! — опять ввязалась в перебранку Христина. — Не тебе ли, пьяному, намедни в уши целый пузырек чернил налили ребятишки? Не помнишь? Лежал–то ты, как покойник. Спасибо, на погост тебя не снесли.

Клоков выругался и притих в углу, только слышно было, как сопит в бешенстве.

— Ну, языкастая! — кто–то подзадорил Христину. — Давай, режь правду–матку!

Но Христина, разрядив гнев, села и уже больше не проронила ни слова.

Наталья ждала, скоро ли кончится собрание. Она увидела, как поднялся Игнат, степенно прошел за обтянутую красным сатином трибуну, разгладил усы, чем вызвал хохоток в зале. "Вот еще… Сидел бы лучше", — ревниво подумала Наталья и вся напряглась.

— Я так сужу, селяне. Раз окаянный ворог ломится в двери нашего дома, хочет полакомиться нашими пирогами да пышками… мы ему ответим: не балуй! — грозя пальцем, сказал Игнат. — Получишь синяки да шишки! Да–да!.. — вскрикнул он, потрясая кулаком. Гнев мешал ему говорить. Передохнув, Игнат продолжал: — А что касаемо меня, то хватит в сторожах ходить. Зачисляйте меня в полеводство, и поимей в виду, Христина, мы еще с тобой потягаемся! — сказал он под общий смех.

"Отец, у тебя же такое больное сердце, а ты на тяжелую работу вызвался", — пожалела Наталья и едва удержалась, чтобы не сказать об этом громко.

Задвигались скамейки, люди поднялись и начали выходить из конторы. Наталья метнулась из сенцев и поспешила домой. Только сейчас вспомнила, что обед не сварен, и уже за одно это отец может накричать. Забежала в избу и всплеснула руками: куры забрались на стол, на подоконники, на печку и расправлялись с тем, что попадалось на глаза: клевали краюху хлеба и вчерашнюю кашу из чугунка, что стоял на загнетке, а на теплых кирпичах печки клевали тыквенные сушеные семечки.

Наталья быстро навела порядок в доме, но все равно отец заметил и осерчал:

— Обед даже не сварила. Ни к чему у тебя, Наталья, руки не лежат.

— Некогда было, батя, — извиняющимся тоном ответила Наталья.

— Тебе вечно некогда!.. — И велел Верочке достать из погреба квашенку и студень.

Верочка пошла и украдкой моргнула сестре: дескать, скройся с глаз, хватит тебе тревожить отца.

Игнат ел молча, квашеное топленое молоко было тягучим, и, навертывая на ложку, чтобы не капать, он осторожно, над ломтиком хлеба подносил ко рту. А Наталья поглядывала на него из–за перегородки и, чувствуя себя как на иголках, терялась, мучилась вынужденным объяснением. "Пожалуй, не стоит говорить, что еду к Петру. Не буду огорчать. Лучше позже… Не все ли равно, когда узнает…" — подумала она. Улучив момент, когда отец собрался было наколоть дров для печки, Наталья подошла к нему, ласково положила ему на плечо руку и молвила:

— Батя, я слышала, как ты на сходе… А у тебя же с сердцем…

Она полагала этим разжалобить отца, а он насупился, со строгостью заметил:

— Что сердце! Переможу. А бывать во всяких сражениях легче? Почему, думаешь, Алексей письма не шлет? Тоже небось смертным боем бьется?.. Мы ведь, как–никак, далече от беды… И негоже в такое время укрываться за всякими болезнями. — Сказав, Игнат вышел в сенцы, выдернул из дощатого паза топор и с маху вонзил его в неподатливо–жилистый пенек вяза.

Наталья зачем–то вошла в комнату, зачем–то переставила с места на место саквояж, и Верочка, заметив это, спросила:

— Куда это ты собралась?

— Выйди, проводишь меня, — шепнула Наталья и с саквояжем в руке шагнула через порог.

— Папа, я уезжаю, — остановившись за спиною отца, проговорила она.

Игнат положил топор, медленно выпрямился, скосил усталый взгляд на дочь.

— Далече?

— В Воронеж мне надо… по делу… посылают за лекарствами. Да я там недолго пробуду…

— Поезжай, раз по делу. Теперь люди без дела не снуют взад–вперед.

— А может, купить чего? Бритву или мундштук? — спросила Наталья.

— Нечего тратиться, зазря деньги сорить, — отказался отец и снова принялся колоть дрова.

За околицей, на мосту, Наталья простилась с Верочкой. В последний миг, как звезды, блеснули глаза младшей сестренки. Не дожидаясь ответа, куда и зачем Наталья едет, но угадывая в этом скором отъезде что–то скрытое и тревожное, Верочка кинулась на плечи старшей сестре, прижалась к ее лицу нахолодавшей щекой. И плакала навзрыд.

— Да будет тебе… Хватит, глупенькая!.. — Наталья с притворной строгостью оттолкнула сестренку. И пошла, не оглядываясь, чтобы еще больше не растревожить Верочку. Удалялась медленно, поникшая, жалкая, чувствуя себя совсем одинокой в этом печальном, таком же одиноком осеннем поле.

Зима взялась по первопутку. С неделю дули сухие, захолодевшие на морозе ветры.