Шрифт:
– Почему, позволь спросить?
– О! Ценю нержавеющий металл в вашем прекрасном голосе.
.
– Не паясничай, - "казала она мягко, - вспоминай иногда, сколько тебе лет, и не паясничай. Так почему же ты думаешь, что все счастливые - кретины?
– Ну как же иначе? Они ведь уже счастливы, чего же им еще желать от жизни? Им уже не к чему стремиться. Они, по моему понятию, должны впасть в полную эйфорию. Словарь дать?
– У-у, клоун!
– ей все-таки в глубине души нравилось, что он так несерьезен.
– Ведь что такое счастье?
– подчеркнуто назидательно продолжал он. Счастье - суть поиски счастья, но никоим образом не достижение оного. Доступно?
– Вполне, шут ты гороховый, - кивнула она.
– Но вот, тем не менее, я была счастлива. Точно, точно... Можешь считать меня идиоткой...
– Исключено. Ты была, скорее всего, какое-то непродолжительное время. Это время истекло. А что отсюда следует? Отсюда следует, что ты снова в наших рядах, среди нормальных людей, стремящихся к своему счастью, ищущих его, независимо от возраста. Ты-'среди ищущих, поняла?
– Да, - сказала она, заметно погрустнев.
– Поняла. Ты прав. Я растеряла, себе счастье, расплескала...
– Не унывай, - посоветовал он бодро.
– Найдешь еще, накопишь по каплям, и чтобы больше не, расплескивала, советую тебе заключить его в сосуд с узким горлышком, в кувшин, например...
Она не обратила внимания на его шутку, и он не стал продолжать, заметив, что она погрустнела.
– Ну, а в чем заключалось твое счастье?
– неожиданно серьезным тоном спросил он через некоторое время.
– Если только тебе не неприятно об этом говорить...
– Отчего же?
– она прямо глянула ему в лицо.
– Неприятного тут ничего нет. В детях. В детях заключалось, вот в чем. Особенно, когда они были маленькими...
– она запнулась вдруг и замолчала, ушла в себя.
– Да, - он осторожно покашлял, покивал, соглашаясь с ней, хотя не совсем сейчас, верил тому, что она имела в виду только лишь детей, когда говорила, что расплескала свое счастье.
– К сожалению, мне это не доступно. Я имею в виду - такой вид, вернее, такая разновидность счастья.
– - Тебя твой тон не утомляет?
– А что? Помолчать?
– Шут гороховый.
– Ну и что? Лучше шут, чем все остальное.
– Что именно?
– Например, негодяй, или взяточник, грязная личность, бесчестный человек, трус... Много чего. В этом ряду шут - звание почетное.
– В этом ряду. То-то и оно, что только в этом ряду.
– Ладно, - сказал он несколько раздраженно, что не укрылось от ее внимания.
– Давай поменяем тему.
– Я знаю, почему ты все время стараешься отшутиться, - сказала она вдруг с большей серьезностью, чем собиралась, и, только высказавшись, закончив свою мысль, поняла, что допустила ошибку, не следовало так говорить - получалось, будто она выговаривала ему, обвиняла, не имея на это ни малейших прав.- Это маска такая, твоя всегдашняя маска, ты все время прячешься за нее от настоящей жизни. По крайней мере, когда я тебя знала, ты был именно таким, только я не понимала этого, а теперь знаю. Все шутил, паясничал... Будто боялся замолчать и задуматься - а что дальше, что будет потом? Жил сегодняшним днем... А теперь, видимо, за долгие годы эта манера сделалась уже укоренившейся твоей привычкой. Или тебя опять угнетают вопросы, которые ты хочешь скрыть под маской шутливости, как тогда?
– Теперь уже нет, - сказал он просто, ничуть не удивившись этой ее неоправданной вроде бы вспышке.
– Теперь меня вопросы не угнетают...
Снов возникло молчание.
– Знаешь, сказала она, и на этот раз голос ее зазвучал удивительно тепло и мягко, - мне почему-то кажется... Может, я не права... но...
– Давай, говори побыстрее, пока не забыла.
– ... кажется, что теперь у меня в жизни... у нас в жизни, - поправилась она поспешно, - и у тебя, и у меня... должно что-то измениться... Разве нет? По крайней мере, у меня такое ощущение, - она поколебалась, сказать, или нет это слово, что вертелось на языке, и решительно закончила, - четкое ощущение.
Он слегка усмехнулся.
– Пожалуй, мне тоже хотелось бы верить в это, - сказал он.
– Мне хотелось бы, чтобы настали какие-нибудь изменения. Я не говорю - к лучшему, потому что это не требует уточнений, любые изменения, в моей жизни теперь могут произойти только к лучшему, потому что хуже не бывает.
– Мне кажется, ты слишком уж...
– Ладно, пусть я перегнул, согласен... Но, знаешь, так все осточертело...
– Вот-вот...
– подхватила она с печальной готовностью.
И опять возникло молчание, но на этот раз уже что-то вроде теплого ветерка обдало их, они открыто улыбнулись друг другу.
– Сказал бы нам кто-нибудь тогда, что через тридцать пять лет мы повстречаемся, - проговорила она, качая головой - невероятно...
– Конечно, мы бы тогда не поверили хотя бы потому, что
и не собирались расставаться, чтобы встретиться через тридцать
пять лет...
– Не надо об этом, - попросила она тихо.
– Ладно, - сказал он и продолжал.
– Тогда мы не могли мыслить такими категориями, как десятилетия. Мы были молоды... И как всяким молодым людям нам казалось, что тридцать пять лет это неизмеримо много в человеческой жизни, что через такой огромный срок мы будем дряхлыми стариками, если только доживем...