– Ну, что?
– улыбнулась она.

– Ничего, - пробурчал Ленька.

– Не сердись, Алексей - божий человече, - сказала старуха.
– Ты молодец, доброе дело делаешь. Хороший, говоришь, дядька этот твой Василий Федорыч?

– Да. Хогоший, - ответил Ленька.

– А кто он?

Леньке было трудно объяснить, кто такой Василий Федорович. Просто хороший человек. А почему хороший, - этого словами не расскажешь. Вот Нонна Иеронимовна тоже ведь хорошая. А собственно, - чем? Смеется, грубит, кричит, как извозчик, шуточки вышучивает!..

Весь день шли - полями, лесами, дорогами, тропинками и межами. Заходили в деревни и на хутора, пили молоко, не щадя животов объедались хлебом, творогом, огурцами, салом, курятиной.

Постепенно компания беженцев таяла, рассеивалась. Почти в каждой деревне с кем-нибудь прощались, кто-нибудь уходил, отставал, сворачивал в сторону. Отстала московская красавица со своими близорукими девочками. Ушел на Гаврилов Ям розовощекий детина с дядькой Зиновьичем. Как-то незаметно исчез, растворился и Николай Александрович Романов.

"Наверно, за границу пробирается", - подумал Ленька, которому не хотелось так сразу расставаться со своей фантазией.

В деревне Быковке, уже под вечер, распрощались с Тиросидонской. Обнимаясь и целуясь с учительницей, Александра Сергеевна заплакала.

– Берегите нервы, дорогая, - сказала старуха, погладив ее по плечу. Они вам еще ой-ой как пригодятся!..

А Леньке она сказала:

– И ты тоже, Бетховен... Играй на чем хочешь - на бандурах, на балалайках, на барабанах, - только не на маминых нервах. Понял меня?

– Понял, - улыбнулся Ленька. И, увидев, что учительница протянула ему руку, как-то неожиданно для самого себя нагнулся и приложился губами к этой грубой, шершавой, не женской руке.

...Расставшись с учительницей, Александра Сергеевна заскучала. Без Нонны Иеронимовны стало совсем трудно. Нужно было действовать и решать все вопросы на свой страх и риск.

До Чельцова оставалось еще верст пятнадцать-шестнадцать. И - самое страшное для Александры Сергеевны - впереди лежала Волга, через которую опять предстояло переправляться на правый берег.

Время было позднее, темнело. И, подумав, Александра Сергеевна решила остаться в Быковке до утра.

Хозяин избы, где они остановились, весь вечер был чем-то озабочен. Поминутно он куда-то выходил, с кем-то шептался, выносил из сеней во двор что-то тяжелое. Когда Александра Сергеевна попросила у него разрешения остаться на ночлег, он крякнул, переглянулся с женой, почесал в затылке.

– А вы вообще кто будете?
– спросил он.

– Я же вам говорила... Мы - беженцы из Ярославля. Пробираемся к себе в деревню - в Красносельскую волость.

– Тесно у нас. Неудобно вам будет.

– Нам много не надо. Мы привыкли ко всему, можем и на полу переспать в крайнем случае... Я, конечно, заплачу вам, - сказала Александра Сергеевна, открывая сумочку.

Хозяин еще раз взглянул на жену.

– В сарае, что ли?
– сказала та.

– А что ж. Верно... В сенном сарае переспите?

– Конечно, переспим. Чего же лучше?

– Ладно... идемте, коли так, - сказал хозяин.

Он привел их куда-то на задворки, отодвинул какой-то деревянный засов, распахнул низенькую широкую дверку... Ленька помнит, как сильно ударил ему в лицо опьяняющий запах свежего сена, как приятно защекотало в носу, закружилась голова, сладко заклонило ко сну.

Александра Сергеевна осторожно переступила порог сарая.

– А змей у вас здесь нет?
– робко спросила она.

Хозяин что-то пробормотал.

– Что?
– переспросила Александра Сергеевна.

– Змей-то, я говорю, нет, - ответил с усмешкой хозяин.

– А что?

– Ложитесь... ладно... Дверь за вами затворить?

– Пожалуйста.

– Ну, спите... спокойной ночи.

Ленька слышал, как, закрывая дверь, хозяин выругался и вполголоса сказал:

– Эх, жисть проклятая!

Ленька протянул руку, наткнулся в темноте на что-то мягкое, колючее и, не сгибая ног, упал, повалился на душистую и хрустящую кучу.

– Ох, мама!
– воскликнул он в восторге, зарываясь с головой в сено.

– Тише!
– остановила его Александра Сергеевна.

– Мамочка... не бойся... ложись...

– Где ты?

– Я здесь. На руку.

– Действительно, здесь чудесно, - сказала она, вздыхая и укладываясь рядом.
– Но ты знаешь, мальчик, у меня что-то ужасно тревожно на душе.