или, точней, какова цена

револьверам, станкам и другому добру,

мячам для гольфа, бочкам вина;

мне-то зачем весь этот товар,

вроде лучшего виски и лучших сигар?

Почему я все это стерегу,

хожу кругами, таюсь в тени?

У своих соплеменников я в долгу,

я такой же поденщик, как все они".

Он гасит фонарь, поскольку сам

товарищ бродягам и тощим псам.

Миллионами светят во тьме огоньки,

но жребий людской и тяжек, и груб.

Копошатся белые червяки,

пожирая черной коровы труп.

Все - гнило, все безнадежно старо,

и звезды гложут вселенной нутро.

"Но что за шорох там, вдалеке?"

Он вырывается из полусна,

и снова горит у него в руке

фонарь, и дубинка занесена.

"Получается, значит, что я могу

себя приравнять к своему же врагу?"

Рассвет в небеса посылает весть:

там огни догорают Божьих канистр.

Лучи золотят карнизную жесть,

и просверк чайки ярок и быстр.

Не пропускает души ни одной

Господь, совершая дозор ночной.

ЗАВЕРТЬ

Сколько можешь ты, сколько я могу

оставаться в заколдованном кругу,

где лишь я и ты, где лишь ты и я?

Все летит вокруг, бешено снуя

и себя опережая, - но ужель

превращается вращенье в самоцель?

Только я и ты... Только... И тотчас

непостижный страх настигает нас...

О, куда же ты? О, куда же ты?

В этой заверти все больше быстроты,

мы вращаемся, и кружимся, и мчим,

от тебя я становлюсь неотличим.

О, хотя передохнуть бы на бегу

в этом заколдованном кругу;

время движется, ползет едва-едва

монотонные, глухие жернова,

а круженье опьяняет, словно хмель,

есть ли в нем надежда, есть ли цель?

Сберегу ль себя, тебя ли сберегу,

пребывая в заколдованном кругу,

только бы сберечь... Только... Но тотчас

непостижный страх настигает нас...

О, куда же ты? О, куда же ты?

В этой заверти все больше быстроты,

и вращенье нас в никуда влачит...

Только время мчит, только время мчит.

БРАНДАН

(Цикл сонетов)

ГОРЯЩАЯ КНИГА

Вот - ночь на Троицу, и я пишу,

гляжу в огонь и постигаю ныне,

что только зло стихами приношу,

что место им - в пылающем камине,

и я швыряю - и уже зола

трепещет... Но из огненного зева,

воздев изжелта-синие крыла,

выходит некий ангел, полный гнева:

– Ты истину похоронил в огне,

и потому опять пиши, покуда

не распознаешь в собственной стране,

в глуши и в дебрях, проявленья чуда.

– Но чем докажешь ты, гонец ночной,

что прислан Богом, а не Сатаной?..

ЧЕРНАЯ ГОЛОВА

Где на задворках города клоаки,

разверстые, бурлят от торжества,

с курчавой шевелюрой голова

лежит, размером с хижину, во мраке.

И взгляд грибообразных глаз - свинцов.

Я стал креститься - защититься нечем.

Но рта провал заговорил наречьем

зулусов древних, доблестных бойцов:

– Поживши на одной земле с тобою,

в твой белый рай задаром не пойду:

я лучше буду с предками в аду

готовиться и к празднику и к бою.

Не бойся, ибо злобы не таю:

ты голову уже отсек мою.

ЦЕПЕНЬ

Я в почву тьмы приоткрываю люк

и вижу, ужас подавив бессильный,

как дергается, гадок и упруг,

в утробе мира червь тысячемильный.

Палеозойской, кажется, волне

плескаться довелось на рыле плоском,

и кратеры, что зримы на луне,

подобны бледным, мерзостным присоскам.

И по ступеням я сошел во мрак,

предельно напрягая силы, чтобы

не ощущать, как мой поспешный шаг

отраден мускулам его утробы.

Живущих на разряды не деля,

он всех сжирает. Он - сама земля.

ТОКОЛОШ

Призывный свист летит изглубока,

из омута, затянутого ряской,

и, дотянувшись из воды, рука

ее по икрам гладит с грубой лаской,