Шрифт:
– Зря вы, - сказал тот, и даже поморщился, как от привычной боли.
– Что зря?
– Со мной об этом зря. Раньше и я так думал.
– А теперь?
Незнакомец не ответил. Поглядел на него с внезапной злостью: как-то подобралось, заострилось у него лицо, и муть ушла из глаз.
– А вы что, не боитесь?
– Чего?
– Узнать, что вы такое?
Борис Николаевич неуверенно пожал плечами.
– Н-нет, как будто. А что?
– А ничего. Могу обеспечить. Как раз моя тема "Определение психологической пригодности к той или иной профессии". Ну и попутно, так сказать, нравственный базис.
– Он опять поморщился, словно сами эти слова чем-то раздражали его, и Борис Николаевич почувствовал, нет, не страх, так, страшок, и острое, щекотное любопытство.
– И что - возможно? Правда?
– К сожалению.
Как-то даже неуютно стало Борису Николаевичу. Эти проснувшиеся глаза так и вцепились в него: ощупывали, разглядывали, применяли к чему-то, а все-таки любопытство было сильней. Что-то далекое... из детства? из юности? из никогда? Сладкое, заманивающее ощущение опасности и свободы.
– И как же это?
– Все по науке. А что, очень интересно? Может и попробовать хотите? Давайте.
– Как... сейчас?
– А почему нет? Завтра выходной, дома нас с вами не ждут.
Опять страшок, нет уже страх. Оказывается, это правда...
– Я... честно... не знаю. Так сразу...
– Как хотите. Мне-то лишь бы вечер убить.
Борис Николаевич вспомнил о духоте пустого дома, о древнем фильме по телевизору, выдохнул из себя страх и махнул рукой:
– А, где наша не пропадала! Только давайте уж познакомимся. Борис Николаевич.
– Владимир Аркадьич, - отозвался тот, и какая-то горькая насмешка мелькнула в его глазах.
В институт - громадный аквариум на Пушкинской - их пропустили молча. Видно было, что вахтер знает Владимира Аркадьевича и привык к его появлениям в любое время. Чем-то эдаким вдруг повеяло на Бориса Николаевича, о с о б е н н ы м. Каким-то отголоском то ли книг, то ли фильмов о героических ученых, чем-то, что приятно взволновало его ощущением своей п р и ч а с т н о с т и.
– Как же у вас без пропусков?
– спросил он, невольно понизив голос.
– А что нам пропуска?
– с своей нерадостной усмешкой отозвался Владимир Аркадьевич.
– Тут человека и так видно. Ну, вот вам и наши хоромы, заходите, милости просим.
Если Борис Николаевич и ждал чего-то необыкновенного, то ожидания его оправдались с лихвой. Они прошли через две комнаты, набитые такой внушительной аппаратурой, что он и дышать боялся; только в третьей, на дверях которой красовалась невразумительная табличка "В. А. Кибур. Центральный" осмелился наконец, перевести дух.
Здесь хитроумных ящиков с кнопочками, клавишами и экранами тоже хватало, но они были как-то растыканы по углам, а посередине ни к селу, ни к городу торчали два высоких кресла на манер самолетных.
– Ну что, - небрежно махнул на одно из них Владимир Аркадьевич, - не передумали, так садитесь.
– А почему... в кресло почему?
– А больше некуда.
Действительно, - некуда. Борис Николаевич осторожно сел.
– Да вы не бойтесь, - проворчал Владимир Аркадьевич, возясь у шкафчика в углу.
– Не кусается. Вот берите-ка, пейте.
– Что это?
– Не яд, гарантирую. Напряжение надо снять. Ну?
Борис Николаевич задержал дыхание и проглотил горькую жидкость. Снова страх: зачем я это делаю? Не хочу! И непонятное упрямство: не испугаете! Вот возьму...
– А аппаратура у вас импортная, надо полагать?
– спросил Борис Николаевич. Хотел спросить, но вдруг оказалось, что язык ему не повинуется. Лицо Владимира Аркадьевича угрожающе надвинулось на него, угрюмым и насмешливым было это лицо, а в глазах непонятная тоска.
– Готов, надо полагать, - проворчал он, наклонившись. Борис Николаевич хотел возмутиться, но ничего не вышло: сидел, как тряпичная кукла, и даже моргнуть не мог.
– Значит, не боишься, говоришь? Правда тебе нужна? Получишь. Всю сколько есть... не отплюешься. Пара вариантов - и хватит. Все ясно. Еще мурло для статистики. А, один черт!
Этого Борис Николаевич уже не слышал. И, конечно, не чувствовал, как Владимир Аркадьевич ловко надел на него манжеты с пучками проводов, насажал на грудь датчиков и вытащил откуда-то из-за кресла тяжелый шлем. Рывком надвинул ему на голову, отошел к мерцающей красными огоньками панели, покосился через плечо и резко утопил клавишу.
...
– Привал, - сказал старшина, и Борис Николаевич прямо с шага рухнул на колкий лесной мусор. Низкое солнце уже не просвечивало лес насквозь, но зной не ушел - висел между стволами горячим киселем, паутиной лип к мокрому лицу. Борис Николаевич медленно стащил пилотку и вытер лоб. Рука была словно чужая, да и все тело тоже - вялое, налитое той равнодушной усталостью, когда уже не чувствуешь ни комариных укусов, ни боли в стертых ногах. Просто бездумно идешь, пока надо, и также бездумно падаешь, если не надо идти.