Во время работы над книгой «Тройка» я попросил кинодокументалистов, снимавших телефильм о моем брате, посетить во время съемок в США многих наших старых друзей. Энн и Леонард, как и другие, приняли их весьма сердечно и передали для меня целый ряд дотоле неизвестных писем родителей. В 1988 году фонды моего архива пополнились еще раз, когда по моей просьбе пресс-атташе представительства ГДР при ООН несколько раз посетил эту пару. Друзья жили в квартире в доме на 57-й улице недалеко от Карнеги-холла. Эта улица на севере примыкает к Бродвею и проходит в непосредственной близости от «немецкого квартала», в котором выходят газеты и журналы на немецком языке. Квартира стариков, по описанию посетившего их, располагалась на четвертом этаже и была обставлена очень просто. Состояла она всего лишь из большой комнаты, куда попадаешь сразу от входной двери, небольшого помещения, напоминающего скорее чулан, из кухни и ванной. Комната, забитая, как архив, книгами и бумагами, при последнем посещении была уже превращена в больничную палату. И Леонард, и Энн выглядели очень бледными, маленькими и исхудавшими. От фигуры когда-то могучего маккавея ничего не осталось. Леонард большей частью сидел в кресле или в инвалидной коляске, но, хотя физическое состояние супругов явно было очень тяжелым, а беседы отнимали - особенно у Леонарда - буквально все силы, их настроение и живость ума оставались на высоте, и они были счастливы получить весточку от нас из Берлина. Моя просьба помочь своими воспоминаниями и письмами в работе над начатой мною книгой их очень обрадовала и явно облегчила их тяжкое одиночество.

Леонард редко поднимался с постели и уже совсем не выходил из квартиры. Его очень беспокоила судьба сокровищ, хранившихся у него на книжных полках, и большую часть своих книг он передал профсоюзной библиотеке в Нью-Йорке. Кроме книг у него было много ценных писем от известных людей. По словам моих посланцев, Леонард с огромным трудом достал чемодан и вынул оттуда несколько пачек писем, главным образом от моих родителей, а также письма Лиона Фейхтвангера и Эрвина Пискатора. Без малейших колебаний от отдал их доброму вестнику для передачи мне.

К этому времени я уволился из разведки и работал над своей книгой. Я просил Энн и Леонарда ответить на ряд моих вопросов об их жизни и о нашей семье. К сожалению, ни один из них не был способен самостоятельно управляться с диктофоном.

Наиболее живы были воспоминания о моих родителях. Отца они знали как очень приветливого, открытого человека и хорошего товарища; по словам Энн, он был «дамским угодником» («lady's man»), и «женщины падали к его ногам». Отец часто спрашивал об их трудностях и проблемах. Однако Энн так и не стала с ним откровенной. В то же время она делилась с моей матерью своими проблемами, а моя мать открылась ей, говоря об увлечениях отца другими женщинами. Эльза, по словам Энн, обладала удивительным характером, достойным уважения, она вела себя «очень, очень по-немецки».

Действительно, наша мать без колебаний приняла в семью нашу сводную сестру Лену, когда в тридцатые годы ее мать, жившая в республике немцев Поволжья, стала жертвой сталинских репрессий. И хотя о таком отношении матери и проявленном ею мужестве я знал давно, рассказ американки меня очень растрогал. С одной стороны, он говорил о близости в отношениях обеих женщин, а с другой - о том, что удивительная терпимость матери давалась ей далеко не так легко, как тогда казалось нам, детям. Именно благодаря такому отношению она сумела сохранить прочные отношения с отцом вплоть до его смерти в 1953 году.

Голос Леонарда на пленке звучит очень слабо, и чувствуется, что рассказ о пошлом требует от него больших усилий. Леонард упоминает, что в начале шестидесятых годов попытался изложить историю своей семьи. Написав немного о доме своих родителей и о своем детстве, он оборвал запись словами: «Революционная дисциплина не позволяет мне писать о подробностях борьбы».

Собственно, этими словами, объясняющими наше красноречивое молчание во время прогулки по пляжу на Балтике, он поставил точку в трагической истории о забытом солдате. Однако его судьба не давала мне покоя, я продолжал поиски и вскоре выяснил детали, не известные мне до тех пор. Они не внесли ясности в странную историю с Леонардом, однако открыли новые для меня страницы тайной войны «на невидимом фронте».

Я воспользовался своими связями со старыми и новыми друзьями для получения дополнительных сведений из архивов разведслужб. Контакт с двумя высокопоставленными сотрудниками ЦРУ я установил гораздо быстрее, чем с Москвой. В российской столице пресловутые бюрократические препоны в получении информации из архивных ведомств, так же как и в доступе к рассекреченным данным, почти непреодолимы, во всяком случае, связаны с огромными затратами времени. Напротив, прошло совсем немного времени, когда я начал регулярно получать из США копии рассекреченных документов. Они содержали точные сведения по делу Леонарда, взятые из документов американской секретной службы и протоколов сенатских комиссий, где им занимались вскоре после окончания войны. Если бы эти данные были известны Москве, логическим следствием должно было бы быть не только прекращение связи с агентом и его разведывательной работы, но и вывод его из США. Этого сделано не было. Он был только «законсервирован», как называется на нашем профессиональном языке временное прекращение связи с агентом.

Самые потрясающие документы поступили из архива «Веноны», одной из самых секретных операций контрразведки США, - таким было кодированное название секретной программы, начатой во время войны Разведывательной службой армии США (US Army's Signal Intelligence Service), позднее преобразованной в Агентство национальной безопасности. Программа была создана для дешифрирования закодированных телеграмм советского посольства и других советских учреждений. Я не знаю, имели ли американцы доступ к сведениям немецкой радиоконтрразведки. Как известно, немецким органам удалось после 1941 года дешифрировать радиотелеграфную переписку между агентами и Центром в Москве. Следствием этого было раскрытие в Германии и странах Западной Европы агентурной сети, которая вошла в историю под названием «Красной капеллы». Переплетение агентурных связей привело к смертным приговорам и казням сотен женщин и мужчин из антифашистского Сопротивления.

В 1944 году службе «Веноны», находившейся в Арлингтоне, удалось проникнуть в шифр КГБ, в 1945 году пришел первый настоящий успех, и, наконец, в 1948 году было дешифрировано уже около трех тысяч радиограмм, отправленных из советских дипломатических учреждений в США начиная с 1939 года. В основном это были телеграммы резидентов КГБ и ГРУ, работавших под прикрытием посольства и консульств.

В судьбе Леонарда решающую роль сыграла телеграмма от 12 июля 1943 года, отправленная установленным резидентом ГРУ Павлом П. Михайловым (псевдоним «Мольер»), который работал под прикрытием генерального консула в Нью-Йорке. В документе идет речь об источнике «Смит», который с 1942 года работал переводчиком русского языка в секретном ведомстве США - Управлении стратегических служб, или УСС (Office of Strategic Services), В телеграмме приведена следующая информация источника «Смит»: