–  Как скажете, мистер Эндрюс, - хихикает Дороти, видно, ее все это сильно забавляет.

–  Ты что несешь, Тоди?
– Гаррисон спрашивает с неприятным таким смешком.

–  Вообще-то, - говорю, - за ту покупку счет у нее уже просрочен, все равно сдавать придется.

Тут Дороти не сдержалась, смеется - аж головой трясет. Потом поднялась, юбочку одернула и ко мне подошла, встала рядом.

–  Ну хватит, Тоди!
– Гаррисон тоже поднялся, а голос у него хриплый, злой.

–  Ты извини, - говорю.
– Сделай заказ, я сейчас подойду.

–  Тоди, какого черта!
– Не на шутку он обозлился.
– Ладно, после поговорим.
– И выскакивает из кабинета, со всех ног несется, прямо вспотел, до того ему за меня стыдно было и самому неловко. Подошел я к окну, вижу, он по тротуару шагает быстро так, быстро.

Дороти смотрит на меня и по моему выражению пытается понять, что случилось. А смех ее все распирает.

–  Вы чего это такое говорили, мистер Эндрюс?
– И хохочет.

Не помню, что я ей ответил, да все равно бы Доротн залилась смехом, что бы ни услышала, она ведь меня считала немножко свихнутым. Я пошел к Гаррисону.

–  Какого черта, Тоди!
– Уже в третий, должно быть, раз начал он, когда приступили к еде.
– Хорошенькое у меня было положение, нечего сказать!

Надо понимать, защищался, страшась, как бы я его не обозвал чистоплюем да не начал упрекать, что он упустил такой шанс, но, ясное дело, был сильно на меня обижен, в этом все дело.

–  Ты пойми, - говорит, - я не из-за предрассудков, просто не могу с черными, вот и все.
– А хотел Другое сказать: ты Джейн изменил и мне тоже, сам в грязи вывалялся и нас туда же тащишь из-за сучки своей черномазой, - вот что имелось в виду.

–  И часто филантропией такой занимаешься?
– спрашивает.

–  Почему филантропией, некоторые натурой платят, - весело ему сообщаю.
– Только натуры-то мне не так уж много требуется.

–  Шел бы ты, Тоди…

–  А что тут такого?
– смеюсь.
– Ты против, если я от теории к практике перейду?

–  Ничего не против, делай что хочешь, - говорит.
– Так я и знал, что этим все кончится.

–  Послушай, Гаррисон, ты же знал, никакой я не девственник, и Джейн знала. Ты что же думаешь, я тридцать два года на крылышках пропорхал?

Только ничего они не думали, слово в слово верили всему, что я им объявлю. Вижу, у Гаррисона просто челюсть отвисла. И аппетита ни следа.

–  Да что ты так всерьез ко всему относишься?
– пытаюсь его ободрить.
– Все, что мы делаем, смешно, с какой стороны ни посмотри.
– И сам смеюсь, со мной это всегда бывает, как вспомню тот случай у меня в комнате, когда мне семнадцать было.

–  Над дружбой смеяться нельзя, - говорит Гаррисон этак с чувством.
– Не понимаю, зачем тебе понадобилось мне и Джейн больно сделать.

–  Ну, допустим, смеяться над дружбой нельзя, хотя, по-моему, можно, - говорю, - только одно тебе скажу точно: дружба - это иллюзия, не больше.

–  Никакая не иллюзия, - Гаррисон говорит. И вроде как чуть не плачет - так забавно было, здоровенный с виду, а сейчас нюни распустит.
– Зря ты нас обидел. Плохого мы тебе не делали. Ладно, я не сержусь. Только зря.

–  Чепуха, - говорю.
– Ничего такого я не сказал.

–  Так, значит, по-твоему, любовь тоже смешное чувство?
– спрашивает Гаррисон.

–  Все на свете смешно.

–  А зачем ты врал, что тогда у тебя в первый раз было? Ляпаешь ни с того ни с сего.

–  Да затем, что вам очень хотелось такое от меня услышать, еще как понравилось, я же видел, - говорю.

Гаррисон так и повалился грудью на стол. Похоже, совсем обессилел от этого разговора.

–  Не любишь ты нас, - говорит и рукой машет.

–  Возьми себя в руки, стыд-то какой!
– говорю.
– Да не все ли равно, сам подумай. Ну притворялся я, понятное дело, так это вы же хотели, чтобы я перед вами дурака валял. А сказал бы я Джени, как оно на самом-то деле, ей же неприятно бы стало, разве нет? Для тебя ведь и старался.

–  Черта с два ты для меня старался, - бурчит Гаррисон, и до того я его из себя вывел, что встает да из ресторана выходит. Даже заплатить не захотел.

Был вторник, стало быть, по всей вероятности, Джейн уже у меня в номере, ждет, когда я явлюсь, чтобы прилечь. А я не спешил, прошелся по Длинной верфи, только потом к гостинице повернул, - у Гаррисона времени достаточно было, чтобы ее из моих когтей вырвать. Прихожу - в номере никого, но как будто запах ее еще витает в воздухе. Впрочем, может быть, одно мое воображение. Повздыхал я, прилег и впервые с того августовского полдня соснул всласть. А в общем-то жаль, что так вышло. Мэки люди приятные, не хочется думать, что им сегодня выпал скверный день.