Это я, как кретин, сидел и пялился на ее полуголую грудь. Не думаю, чтобы она отказала мне, но даже сейчас в ней было что-то такое, что заставит любого уважающего себя мужика не быть скотиной и вести себя достойно.

Затянувшееся молчание нарушил ее голос.

— Будет лучше, если я расскажу тебе все, как есть.

Трудно спорить против такого разумного предложения.

— Сегодня я проснулась в жутком состоянии. — Она замялась, но тут же продолжила на одном дыхании:

— Я напилась вчера, как это ни пошло звучит. — Я не перебивал, у меня была своя манера вести переговоры. — Ночью я проснулась, потому что почувствовала себя очень плохо, дико болел желудок, казалось, я умираю, меня вытошнило. Даже «скорую» хотела вы звать, но… — Зойка стиснула пальцы рук так, что они побелели, — было стыдно за свое состояние, я… В общем, «скорую» оставила на самый крайний случай.

Через какое-то время стало легче, и я уснула.

«Не вижу никакого криминала», — хотел ввернуть я, но не успел, Зойка будто подслушала мои мысли:

— Я понимаю, это не повод, чтобы срывать человека с работы, но, к сожалению, на этом неприятности не закончились. Когда я проснулась, то увидела, что в комнате не одна. — Она подняла на меня глаза. — На полу… — Следующие слова Зойка выдавила через силу:

— Лежал мертвый Аркадий.

Честно говоря, я обалдел. Когда она позвонила по телефону, я ничего не понял. Труп, мертвый… Она больше плакала, чем говорила. Я не думал, что все это напрямую касается ее. Ничего себе, неприятности, которые тянут на двенадцать лет тюрьмы!

— То есть как это «лежал»? — переспросил я и метнулся из кухни, зацепив ногой стул, на котором только что сидел.

Рывком распахнул дверь комнаты. На полу аккуратно расположился тот, кого Зойка называла Аркадием. На вид ему было лет пятьдесят пять. Ноги, обутые в фирменные башмаки, машинально отметил я, руки, вытянутые вдоль туловища, дорогое коричневое кожаное пальто было распахнуто и не скрывало добротного, индивидуального пошива костюма. Голова была немного повернута влево, и я видел упитанную, отливающую синевой рыхлую щеку.

Я знал и не таких благополучных покойников. Насмотрелся за двадцать лет работы. В такой позе — один к одному и желательно крупным планом — режиссеры леденящих кровь телесериалов любят показывать своих погибших героев. Этот тоже с экрана выглядел бы неплохо. Но он лежал неподвижно на ковре посреди комнаты в Зойкиной квартире. В том, что он мертв, мог сомневаться разве что совсем уж законченный оптимист. Я им никогда не был. Меня можно смело причислять к неисправимым циникам.

Этот дядечка, судя по всему, был отравлен.

Я не ангел и не стремился им стать. Моя работа требовала от меня других качеств. Притворялся, врал, умалчивал я не больше, чем другие. Во всяком случае, это никогда не являлось для меня самоцелью. Грань, что можно, а что нельзя, устанавливал я сам. В силу обстоятельств. И сам расплачивался за свои ошибки. Но вот чего я не любил, это чтобы из меня делали дурака. Никогда не любил.

А сейчас меня принимали за идиота. Или за слабоумного, что одно и то же. Для Зойки такая глупость была непростительна. Помнится, это она однажды мне сказала, что ей жаль тех людей, которые, обманутые моей добродушной внешностью — эдакий русоволосый голубоглазый увалень с ленцой — принимали меня за недоумка-мента, щедро одаренного природой силушкой и прочими мужскими достоинствами и — увы! — страдающего врожденным слабоумием. Этих людей, говорила Зойка, ей просто жалко физически.

И это было правдой. Вряд ли она предполагала, что за год с небольшим я в чем-то изменился. Сейчас я не понимал ее; а еще, глядя на мужика в дорогом костюме, я подумал о том, что он и Зойка были очень близки, она сумела расшевелить его, разжечь огонь в этом крупном теле. И он отвечал ей тем же.

При одной мысли об этом мне стало противно до тошноты. Я имел право на эмоции, в конце концов, я находился не при исполнении служебных обязанностей.

Внезапно за спиной почувствовал какое-то движение. Зойка наклонилась, потянувшись к небольшому предмету, неприметно валявшемуся возле стенки.

Реакция у меня мгновенная. Я схватил ее за руку.

— Стой так, чтобы я мог тебя видеть.

— Но это не мое. — Она уставилась на меня ничего не понимающими глазами. — Этот пузырек не мой. — В ее глазах застыл испуг.

— Тем более не надо трогать.

Я осторожно, обернув пальцы краешком носового платка, подобрал то, что заинтересовало ее. Это был маленький пузырек с серой завинчивающейся крышкой и небольшим количеством таблеток, видневшихся сквозь темное стекло. Кажется, насчет отравления я не ошибся. Этикетки на пузырьке не было, но подобные штучки видеть доводилось. И тех, кто отправлялся в мир иной в результате употребления оного.

— Теперь тебе придется рассказать все еще раз, но с учетом того, что в квартире находится труп знакомого тебе мужчины.

Я старался говорить равнодушно, но голос выдавал меня.

— Вчера вечером он был жив? — Более дурацкий вопрос мог задать только следователь, но сейчас это приходилось делать мне.

Зойка замотала головой, выглядела она странно, но я не обратил на это внимания.

— Нет, ты не понял. Когда я ложилась спать, его здесь не было. Его вообще здесь не было вчера.