Кричали чайки, солнце играло слепящими бликами и жарко гладило кожу.

– Господи, мы в Африке! – все еще не веря в это чудо, сказал Эльф.

Устав, они, как крабы, выползли на отмель, где волны уже выдыхались и лишь устало лизали берег. Сатир лег на спину, приподнялся на локтях и смотрел на мокрые каменные глыбы, на пенные взрывы волн, бьющих в бока валунов, на прибой, выбрасывающий на берег темные, пришедшие с неведомо каких глубин водоросли и прозрачных медуз.

Океан дышал.

– Какая же силища! Сколько мощи! Какой-то парад могущества. И это лишь малая часть того, на что он способен. Невероятно…

– Посмотрите, а ведь в природе, в отличие от человека, нет деградации, – задумчиво сказала Белка. – Природа все время занята только созданием новых форм жизни и красоты. Если б человечество смогло уподобиться природе, перестать деградировать и заниматься непрерывным творчеством, а? Представляете, какое это было бы счастье! Не было бы ни эксплуатации, ни революций, ни смертей во имя светлого завтра… Представляете, ничего, кроме творчества, красоты и счастья!

– Деградация чаще всего – продукт покоя и сытости. Развитие – в непрерывной борьбе и постоянных усилиях. Природа не деградирует, поскольку она находится в постоянной борьбе, – согласился Эльф. – Но есть одна маленькая деталь. Постоянная борьба – это постоянные смерти.

– А смерти нет! – сказала Белка. – Представляешь? Нет абсолютной, вечной смерти. Нет смерти навсегда. Нет, и все!

Они долго еще сидели на берегу, загорелые и неподвижные, похожие на три коричневых камня. Смотрели вдаль, на линию горизонта, что скрывает еще бог знает сколько чудес.

– Уплыть бы сейчас куда-нибудь, – задумчиво сказал Эльф. – Построить плот и уплыть. Далеко! К островам Пасхи, в Полинезию. Где Ван Гог жил… И остаться там…

– Гоген, – лениво поправила Белка, разглядывая солнце сквозь полуопущенные ресницы. – Там жил Гоген. “А ты ревнуешь?”, “Жена вождя”… Красиво…

– Сатир, не знаешь, в Полинезии профессиональные революционеры не нужны? – спросил Эльф.

– Не знаю. Пошли им запрос по Интернету. Может, ответят.

Началась мирная жизнь. Не зная местного языка, русские с трудом входили в нее. Но дела все же находились и для них, благо в Дого имелись люди, когда-то учившиеся в Советском Союзе и умевшие кое-как изъясняться по-русски. Белка, Сатир и Эльф стали чем-то вроде помощников Йона.

– Прежде всего – школы, – убеждали они его в три голоса. – Нужно строить школы, где детей будут учить жить по-новому. Без жадности, без ненависти, без мелкого самолюбия. Это чушь, что человечество может дойти до всеобщего счастья эволюционным путем. Эволюция движется медленно, очень медленно. И выживают в ходе эволюции всегда самые приспособленные к жизни, то есть самые сильные, хитрые и беспринципные. Именно такие покрывают большинство самок и имеют больше всего потомства. При коммунизме нужно создать такие эволюционные условия, чтобы выживали самые добрые, честные и человеколюбивые. А начинать создавать эти условия надо со школ.

Детям легко привить правильное понимание жизни. Рождаясь, любой ребенок начинает историю человечества заново. Он – чистый лист, на нем можно написать все: от Библии до заборной брани. Для него не было истории. Для него цивилизация рождается заново. Так пусть же это будет цивилизация чистых и светлых людей.

Да, в генах человечества есть много того, что мешает каждому стать святым. Но что же делать? Продолжать жить в грязи и гнили, ожидая, пока изменится генная структура? Чушь! На это уйдут сотни тысяч лет.

За это время Солнце остынет. Да и за счет чего гены изменятся, если условия жизни останутся теми же, если все будет идти по-старому, как при Ироде или Навуходоносоре? Капитализм ведь ничем не лучше времен

Ирода и Навуходоносора. Человек должен создавать новую среду.

Поэтому надо строить новые школы. Так своему отцу и передай.

Йон не возражал. Руги тоже согласился.

Вскоре по всей стране стали искать людей, которые могли бы обучать детей грамоте.

Поскольку подходящих для школ зданий было немного, приходилось строить временные – крытые соломой хижины. Сатир и Эльф целыми днями пропадали на таких стройках. Возвращались поздно, усталые, в пропитанной потом одежде, загорелые дочерна.

Для детей, оставшихся без родителей, были устроены детские дома, куда молодая республика отдавала все, что могла.

Белка, сроднившись с медициной, по мере сил старалась помочь с организацией больниц. Кроме того, она чуть не ежедневно приставала к президенту, чтобы тот обратился в ООН и другие международные организации с просьбой о предоставлении гуманитарной помощи.

– ООН не предоставляет помощь странам, избравшим социализм. Эта организация, как и весь мир, где правят богатые, заинтересована, чтобы мы тут побыстрей перемерли, – качая головой, говорил президент.

– Хорошо, обратитесь к Кубе, Китаю, к Северной Корее.

– Эти, возможно, и помогут чем-то, – согласился Руги.

Поскольку русские проводили много времени вблизи детей, те вскоре подружились с ними и, едва завидев издали, начинали кричать “руси, руси!”, что, видимо, означало “русские”. Черные, как птенцы скворцов, они галдящей толпой быстро окружали русских, улыбались, старались взять за руку, заглянуть в лицо. Приходилось постоянно таскать с собой кусочки сахара и конфеты, чтобы было чем угостить шумных и вечно голодных негритят.