Послала его маленько погулять. Как за ним не посмотришь хорошенько – все. Беда. Я с детишками к родителям в Акташ ездила на три дня.

Вернулась – все продал и пьяный по поселку шарошится. Холодильник продал, насос – воду качать, магнитофон, шесть фляг сорокалитровых…

Одна худая осталась. Я прибить его хотела, так он дерется.

Дети смотрели на гостей в окошко с улицы.

Наконец Таня и Ляля сидели в кабине шестьдесят шестого и готовились встретить своего Андрея. В кузове за ними на мешках с мукой и сахаром тряслись двое лесников и директор. Ляля баюкала на коленях авоську с кошкой, которую перед отъездом им вручила Чечек. “Андрюха просил – от мышей”.

– Тут всего полста километров, и будет вам Улаан-Бажи – пастушья стоянка, алтайцы скот держат. Андрюха вас там и ждет, на этой стоянке. Там и увидите его. А оттуда вам еще двадцать пять верст на лошадях до его кордона. Автомобильной-то дороги дальше нет. Им теперь дней десять еще отсюда на конях все это возить к себе в

Актал. Тонна солярки, да мешков штук двадцать, считай – на полгода продуктов. Видите, как люди живут – на лошади и керосине, как в каменном веке. – Водитель переключил скорость, повернулся к Тане, взглянул на девочку. – Умаялись, поди, за дорогу? Который день-то уже едете?

– Двенадцатый.

– Вот так. Двенадцатый день. А у него сколько проживете?

– Два месяца, до конца лета.

– Потом обратно вам снова путь. Верхом-то ездить приходилось?

– Нет, никогда.

Над стеклом качался резиновый чертик, а за ним впереди шла под колеса сухая желтая дорога, сменяли друг друга склоны, пологие холмы, спуски и подъемчики. Машина въехала в узкую лесистую долину, а потом, через полчаса, они очутились на открытом пространстве, окруженном по горизонту горами.

– Вон папа едет. Папа, папа!

– Ага, он. Навстречу вам выехал. Во ведь, глазастая девчонка!

Теперь и Таня увидела Андрюшу на коне. Когда он подскакал, машина остановилась, и Андрей отдал коня спрыгнувшему из кузова огромному рыжебородому Жене, а сам залез к ним в кабину, обнял их, взял Лялю на колени.

– Я вас уже четвертый день здесь караулю. В Улаан-Бажи у Михалыча сижу. Тут рядом, недалеко уже. Сегодня решил проехаться навстречу немного. Устали?

Таня почувствовала, что устала. Но теперь уже не нужно было ни о чем думать. Просто потерпеть еще немного.

Как он сейчас на Колю похож! Возбужденный такой, и улыбка эта.

Господи, неужели доехали наконец?

– Я коней привел. Сегодня, если успеем, дома будем. Если вода в реке невысокая.

– А что, она бывает высокая? – Таня все глядела в его лицо, какое-то изменившееся, загорелое. Он выглядел свежим, здоровым. Она немного успокоилась.

– Ну, видишь, дожди прошли. Да и в гольцах тает сейчас.

Девчонка вцепилась ему в шею и не отпускала. Андрей приглаживал ей темной рукой прядки на лбу. И похоже было, не знал, что сказать, просто улыбался.

– А почему ты под ноль пострижен?

– От клещей, мам, так удобнее. А то сейчас их прoпасть в тайге.

Самый сезон.

На стоянке в Улаан-Бажи, пока мужики сгружали с машины продукты и бочки с соляркой, бабушка-алтайка отвела Таню и Лялю к себе в аил и покормила вареной бараниной. В аиле было прохладно, под крышей в дыму коптились кожи.

– Дорога – тяжело. Ок-ко, си-ильно тяжело. Кушай мясо хорошо. Еще вам /атларда/… на лошадь ехать потом.

На высоких нарах сидел, болтая ногами, маленький, сухой дедушка, в шапке, с уздечкой в руке, и изучающе смотрел на Таню. Потом вдруг громко спросил:

– Инженер?

– Я? Да, можно сказать, инженер. Я работала…

– Образование есь?

– Не слушай его, дочка. – Бабка махнула рукой. – Дурак, /укпес/ глухой, не знает, что говорит. Все одно не слышит. Чай пейте.

Выехали только часов в пять вечера. Андрей разложил их вещи в седельные сумки, взвалил на одну из лошадей четыре связанные канистры с соляркой. Сверху посадил Лялю.

Тане досталась непонятного окраса темная лошадь по кличке Калтырь.

На седло была брошена старая телогрейка, сбоку приторочена авоська, в которой изредка шевелилась кошка. Таню подсадили, она перекинула ногу и неуверенно замерла. Ей стало ясно, что двадцать пять километров не проехать в этом шатком седле, она свалится где-нибудь по дороге. Но было как-то все равно. Она как будто смотрела на это со стороны, даже немного сверху. Таня улыбнулась. “Непринужденная веселость с доброй улыбкой на лице не покидала ее в самые тяжелые минуты первых годов нашего исключительного существования”.

– Вам удобно сидеть? – спросил вдруг откуда-то снизу лесник Женя и подал ей поводья. Он ехал с ними в Актал, а второй лесник с директором, обеспечив кордон припасами, отправлялись с машиной назад.

– Да, все хорошо. А если он понесет? Что я должна?.. – Она не знала, что делать с поводьями.

– Не понесет. Это же Калтырь. – Женя рассмеялся, обнажив ряд золотых зубов.

– Ну а если все-таки такое случится?

Женя внимательно посмотрел на Таню.

– Тогда вынимайте ноги из стремян.