– Недостаточное для…

– Для конструкции даже небольшой “пушки”. Гелиотидная пушка: в сочетании с соответствующими продуктами питания – уникальное средство для гелиотизации масс. То есть обработки излучением психотропного гелиотида…

– Каким образом? – усмехнулся Триярский. – С кукурузников, как пестициды?

– Кукурузники беспокоить было совершенно не нужно: есть десятки других способов. Флюорография, например. Телевизоры, теперь компьютеры. Главное, что это так и не было осуществлено: документация исчезла, исчезли гелиотиды, специалисты, имевшие допуск.

– Но вы-то не исчезли. Скажу больше, именно с началом того, что вы патетически назвали крахом, вы превратились из безвестного научного сотрудника…

– Старшего научного… – поправил с мертвой улыбкой Черноризный.

– …безвестного старшего – в “нашего олигарха”, владельца японских редкостей, в…

– Можете не продолжать. Долго перечислять придется. Да, я есть.

Скажу больше: я спас не только себя, я спас целое направление в изучении гелиотида, и всем вашим Дурбекам приходится с этим считаться. И всей международной гелио-мафии, которая этих Дурбеков выращивает, удобряет и стрижет под версальскую клумбу. Чему я не могу противостоять – что сам гелиотид добывается варварски, что половина по пути… ну, вы же работали в прокуратуре, что молчите?!

– Именно потому, что я не молчал, я уже два года там не работаю. Как мне интимно шепнули при увольнении – уволен по звонку ваших людей.

Ермак Тимофеевич, я благодарен вам за беседу, она очень расширила мой кругозор. Только давайте перейдем к нашей отсутствующей бабочке.

Которая среди хризантем.

Черноризный встал, неторопливо, словно вычисляя в сантиметрах каждый шаг, прошелся по кабинету. Монах, снова очнувшись от своей электронной нирваны, следил за траекторией хозяина, беспокойно поигрывая лампочками.

– А бабочка, Руслан Георгиевич, улетела. Бабочке намекнули, что она, наверное, устала позировать, вообще – скоро зима. Бабочка оказалась дисциплинированной, не стала дожидаться, когда вместо кожаного кресла ей предложат булавку. Шутка.

– Ха-ха-ха, – затарахтел монах, – омощирой дес-нээ. Рощиа-но щутока-нэээ!

– Он понимает? – спросил Триярский.

– Ерема? Ловит интонацию. И ужасно обидчив, – советую при нем не ругать учение секты щингон: за последствия не отвечаю. Так на чем мы остановились? Да, насчет моих людей, которые вас уволили. У меня нет

“моих людей”. У меня есть мои идеи.

Я действительно хотел вас вознаградить, Триярский. Вы должны были стать моей идеей. Одной из самых остроумных идей. Сегодня в городе произойдет замечательная история – вы могли бы стать одним из ее героев: вместо того, чтобы путаться и суетиться. Я хотел вас вознаградить! Впрочем, через полчаса вы получите вознаграждение. А теперь…

Металлический монах засеменил к Триярскому, угрожающе кланяясь:

– Харащо пощидери? Тепери кончири и – домои.

Черноризный протягивал на прощанье руку. Триярский пожимать не стал:

– Ермак Тимофеевич, так где все-таки Якуб?

Черноризный не убрал непожатую руку, только слегка повернул кисть – вниз. Тотчас же на эту кисть налетел Ерема: встав на колени, принялся ее с аппетитом целовать, искоса поглядывая на Триярского.

– Так где же Якуб, Ермак Тимофеевич?

Черноризный лениво стряхнул с руки любвеобильного Ерему:

– Среди хризантем.

Триярский вышел, не дожидаясь, когда его выпихнет своими поклонами

Ерема.

Задержался перед свитком на стене.

– Вы правы, – кивнул Триярский, – вот она.

И указал куда-то в середину хризантемного свитка.

Там, среди лабиринта вытянутых лепестков он все-таки разглядел ее – маленькую скомканную бабочку.

– Что ж, одну загадку вы разгадали, – Черноризный с улыбкой смотрел на него, расположившись в дверном проеме; ниже выползла гладкая голова Еремы, – могу добавить: японцы давно научились отделять гелиотид от жемчуга, и назвали гелиотидом – “хризантемным камнем"…

Желаю удачи.

Это пожелание уже застало Триярского в дверях первой, внешней приемной – он спешил. Было слышно, как за ним опускается стена.

Проводив полуусмешкой Триярского, Ермак Тимофеевич вернулся в кабинет. Глянул в окно: дождь – не дождь; подвижная серость. С седьмого этажа восточная часть Завода, размытая непогодой, темнела беспорядочным стадом руин. “Одряхлевшей бабочки закружилась тень”, – подумал Черноризный.

Пора. Взял пульт, надавил.

Стена раздвинулась, обнаружив еще одну маленькую комнатку.