Он опустился на переднее сиденье и вытянул ноги к завывающей печке. Его била крупная дрожь.

– Может, в больницу тебя? – предложил водитель. – Кости-то хоть целы?

– Мне надо домой.

«Домой, – переспросил он сам себя. – А дом ли это? Впрочем, это я совсем скоро узнаю».

Он откинулся на спинку и закрыл глаза. Память вдруг выкинула его в странный кинотеатр. Он оказался в первом ряду пустого, погруженного в темноту зала, откуда-то сверху лился свет, а на огромном экране внезапно появилась огромная надпись «Максим Дронов». Несколько мгновений надпись повисела на темном фоне, и вдруг темнота лопнула, разливаясь красками. Экран надвинулся на него, и он оказался внутри сидящего спиной к залу человека.

Теперь он знал свое имя.

«Максим, – прошептал он. – Я – Максим Дронов. Я сижу напротив зеркала и вижу свое лицо».

Он сидел, бесцельно листая страницы телефонной книжки. Он даже вспомнил, откуда она у него появилась: ее подарила Алена на Новый год вместе с карманным калькулятором, визитницей и ежедневником. Все – в толстой черной папке на молнии. «Самому дорогому и предприимчивому бизнесмену», – сказала она, вручая подарок и улыбаясь. Было тридцать первое декабря, и впереди их ждала новогодняя ночь.

Он вспомнил, как здорово Алена умела улыбаться, и захотел ей позвонить. Напрягся, в закоулках памяти выискивая телефон, но вместо номера внезапно вспомнил, что Алена – замужем. Давно и бесповоротно. Даже вроде бы дети есть.

«Интересно, – подумал Максим, – почему память все время уводит мысли в сторону? Казалось бы, сиди и думай, как вывернуться на этот раз. Звони кому-нибудь, договаривайся, делай дело…»

Он поднял голову и посмотрел на себя в зеркало. Критически оглядев лицо, в который раз подивился, как писатели умудряются описывать своих литературных героев: волевой подбородок, стальные глаза и все такое. А чем отличается волевой подбородок от обычного? Стальные глаза от просто голубых? «Меня было бы невозможно описать, – подумал он даже с какой-то гордостью. – Обычные губы (может быть, чувственные?), обыкновенные человеческие скулы (решительные?), широкий (мужественный?) прямой нос. Глаза какого-то непонятного цвета. Прямо-таки рядовой Мистер Безликость».

Девушкам его лицо почему-то нравилось, а Алена, например, называла его не иначе, как «мой красавчик». Впрочем, после их скандального расставания терминология почему-то поменялась, и «красавчик» незаметно превратился в «урода». Потому он считал, что Алениным мнением можно пренебречь.

Была еще одна причина, по которой Максим не считал себя безликим середнячком. В его понимании, так мог бы называться человек, который ничего толком не умеет. А он, слава богу, за свои двадцать четыре года научился многому. Иногда даже сказать страшно чему.

Он потер лоб и вновь посмотрел на книжку. Ничего не выйдет, подумалось с внезапным отчаянием. Мне не поможет НИКТО. Никто, ни один человек, не поможет специалисту по всем вопросам, предателю и крысе Максиму Дронову. Крысой его назвал Семен два дня назад. Поставив ногу на подножку джипа, облокотившись на полуоткрытую дверь, Семен изрек:

– Ты – крыса, Макс. Понимаешь, что ты хочешь сделать? Ты хочешь предать всех нас, своих друзей. Думаешь, у тебя есть кто-нибудь ближе? Нет, Макс. Нету. Маманя твоя от тебя откажется, когда узнает, чем ты тут занимался. Ты хочешь бросить все и уйти? Что ж, вали. Устроил истерику, тоже мне. Неужели ты думал, мы из любопытства тут лабораторных крыс разводим?

Солнце дрожало, переливаясь в лобовом стекле, и слепило глаза, а Максим стоял на ватных ногах, и в голове у него крутилось только: «Друзья? Какие вы мне, к черту, друзья? Обвели вокруг пальца. Светоч знания, храм чистой науки. И после всего этого вы мне друзья?!»

– Так что? – спросил Семен. – Уходишь?

Максим с трудом разлепил пересохшие губы: – Да.

– Не слышу?

– Ухожу, – громко произнес он, но голос его дрогнул.

Семен смерил его взглядом, плюнул под ноги и прицедил сквозь зубы:

– Тогда на днях обсудим. Поднялся в кабину, захлопнул дверь и уехал. И никто не сказал ни слова. Ни Гера, стоявший рядом и больше всех остальных вешавший ему лапшу на уши. Ни Николя, с отрешенным видом куривший на лавке. Ни тем более Шура, маячивший в дверях и прекрасно знавший с самого начала, что происходит. Они его похоронили уже тогда. Они, друзья, с которыми он делил радости и невзгоды все эти проклятые пять лет, предали его. Вернее, нет, они просто отвернулись и сделали вид, будто ничего не случилось. Потом тишину нарушил Гера.

– Вали, Макс, – сказал он хрипло и положил ладонь ему на плечо. – Собирай манатки и вали куда угодно. Иначе тебя пришьют.

Максим скинул его руку и обвел всех троих взглядом.

– Что же вы молчали?! – вскинулся он и с удивлением услышал в своем голосе гнев. – Почему вы молчали?! Ведь мы же собирались все сделать вместе! Ведь мы решили уйти все!

Они отводили взгляд, стеснялись.

– Уйти решил ты один, – наконец произнес Николя. – А меня работа устраивает.

– Да ты что?! – почти закричал Максим. – Мы же с тобой вчера только все обсуждали! И ты сам мне сказал… Колян! Очнись! Это – работа?! Это же убийство!