О том, как светят нивы,

Дымясь при ветерке,

И лунные извивы

Колышатся в реке,

О том, как в слезном блеске

В сквозистый никнут пар

Алмазные подвески

Полуночных тиар,—

Я мог бы петь, и Муза

Из слитных голосов

Вселенского союза

Доносит хрупкий зов

То шороха и треска

И вздоха в тростниках,

То шелеста и плеска

На блещущих песках.

Я мог бы петь, как в прятки

Играет с Ночью Бог,

Свои звездам загадки

Загадывать бы мог.

Но тем ли сердце живо,

Пока обречено

Отдельного порыва,

Стуча, ковать звено?

К чему с душой ночною

Шептаться стал бы я,

Пока дремлю дневною

Дремотой бытия?

Сонливца смерть разбудит

И с ночью день сольет,

И, песней став, забудет

Душа, о чем поет.

Уйми же, Муза, трепет

Восторженной души,

Настойчивый свой лепет

Забвеньем заглуши!

И не зови к слиянью

Отторженную грудь;

Дай смертному сознанью

Кольцо свое сомкнуть.

Я вёсел подолгу не трогаю:

Под смутный лепет забытья

Скользит единою дорогою

Моя попутная ладья

Со всею медленно влачащейся

Громадой усыпленных вод;

А там — с Медведицей лучащейся

Плывет огромный небосвод.

Но лишь на бреге померещится

Родная тень заветных стран

И птицей сердце затрепещется,

Чтоб вновь упасть, узнав обман,—

Что с плачем у кормы расплещется?..

Поодаль, отмелью пологою,

Влачась, кивает мне туман.

Тот вправе говорить: «Я жил»,

Кто знает милую могилу;

Он в землю верную вложил

Любви нерасточенной силу.

Не оскудеет в нем печаль,

Зато и жизнь не оскудеет;

И чем он дольше сиротеет,

Тем видит явственнее даль.

Бессмертие ль? О том ни слова.

Но чувствует его тоска,

Что реет к родникам былого

Времен возвратная река.

По опавшим листьям шелестит

Чей-то шаг… Кто медлит и грустит

Надо мной, таясь в безлюдном парке?

Суеверным ухом я ловлю

В шуме ветра бледное «люблю»…

Долу мрак; а звезды гневно-ярки.

Жутко мне биенье жарких жил

И застылость зоркая светил…

Словно я лежу, смертельно ранен,

В темном поле; бой вдали кипит;

На меня ленивый дождь кропит;

И не бой, а дождь ленивый странен.

Не оттепель смутой унылой

Безлистые ветви трепала:

С отчаяньем бурным упала

Весна на погост белокрылый.

Рвалась в усыпальницы плена

И саваны с плит разметала,

Глашатаем черным летала:

«Проснитесь до нового тлена!»

К поблеклой, пониклой могиле

Прильнул я в смятенье пугливом,

С призывом противоречивым:

«Не верь возмущающей силе!

Живая в жилище бесплотных,

Спи в гробе — иль встань на мгновенье,

Чтоб этого сердца биенье

Укрыть на истлевших полотнах!»

И вдруг укрепительным чудом

Дохнуло из гробных преддверий:

Как будто железо артерий

Магнитным откликнулось рудам.

И дух окольчужился сталью,

И страх обернулся весельем;

Предстала земля новосельем,

И миг опоясался далью:

Как будто на горном отвесе

Завидел я с низменной мели

Любимую в огненном теле

И слышал: «Христос Воскресе!»

Кто знал, как легкий Сон

Любимую приводит

И в миг заветный вон

Из терема уводит;

Кто знал, как чаровник

Гробницы размыкает

И в призрачный двойник

Бесплотных облекает —

И снова замыкает

За пленными тайник,—

Поймет мой смутный страх,

С надеждою делимый, —

Когда в твоих чертах

Мелькнет, неуловимый,

Тот свет, что я зову,

Тот образ, что ловлю я,—

Мой страх, что наяву,