Шрифт:
Я хотела остаться ночевать у бабушки.
Мы пошли на второй этаж к Приходам. У них есть телефон. Я позвонила домой. Подошел Курт.
– Ну, конечно, оставайся, если ты хочешь, – ответил он, но потом вдруг запнулся и сказал, что он все-таки лучше спросит маму.
Тогда к телефону подошла мама. Она спросила, почему я хочу остаться ночевать у бабушки. Я не могла ей этого объяснить, потому что мне и самой это было не так уж ясно. Мама начала причитать – как все это сложно и неудобно. Придется перед школой зайти домой за книгами, нужно переменить белье, а у меня с собой его нет. И вообще как-то, собственно говоря... Ну, собственно говоря, она против.
– Так как же, можно мне остаться или нет? – спросила я.
– Только если это абсолютно необходимо, – сказала мама.
– Да нет, это не абсолютно необходимо.
– Ну тогда возвращайся домой. Только скорей, уже очень поздно, – сказала мама. И еще добавила: – А как ты вообще там очутилась? Я думала, ты идешь к Анни!
Я положила трубку. Ведь телефонные разговоры часто прерываются.
– Не огорчайся, – сказала бабушка, – может быть, она разрешит тебе в другой раз.
– Да, конечно, – сказала я. Но я в это не верила.
Я пошла домой и всю дорогу придумывала, что бы такое соврать маме.
Но когда я пришла, мама уже опять лежала в постели с головной болью. Советница, правда, осведомилась, где я пропадала, но я ей ничего не ответила.
Посещение Набрызга я, наверное, никогда не забуду – даже если стану долгожителем.
Ровно в три я подошла к парку. Со спортивной сумкой. Потому что на самом-то деле я должна была идти на тренировку. Николаус и Али-баба стояли у входа в парк, прислонившись спиной к решетке.
– А вы уверены, что он сейчас дома? – спросила я.
Мне не хотелось совсем уж зря пропускать гимнастику.
– О нас доложено, – усмехнулся Али-баба.
– А вы ему сказали, что я насчет моей сестры...
Николаус покачал головой.
– Конечно, нет! Я на уроке латыни послал ему записку. Там стояло: «Будь в 15.10 дома, а не то пеняй на себя – шапка сгорит».
– Какая еще шапка сгорит? – спросила я. Они рассмеялись. Наверное, так говорят, когда должно случиться что-то ужасное.
Николаус сообщил мне, что он уже продумал первоклассный, тактически грандиозный план наступления. А Али-баба подтвердил, что план этот как пить дать принесет победу. Точно. С гарантией. И вообще они вели себя так, словно речь шла не о моей, а об их сестре, а я тут только так, случайно, рядом с ними чапаю. На углу квартала, где живет Набрызг, они поставили меня в известность, что отныне мне надо идти возле самой стены. Этот Набрызг, как опасался Али-баба, небось из любопытства стоит у окна и ждет. Если он завидит меня, он тут же поймет, в чем дело, и точно рассчитанная тактика нападения врасплох полетит ко всем чертям. Я шла, прижимаясь к стенам домов, и вытирала их рукавом пальто.
В подъезде стоял велосипед с чудным седлом и лисьим хвостом. Али-баба вывернул ниппель из переднего колеса.
– Выложит все, получит назад, – буркнул он.
Я нашла, что это подло, но ни Али-баба, ни Николаус не обратили никакого внимания на мой протест.
Фамилия у Набрызга важная – Зексбюргер. И уже дверь в его квартиру обладала определенным весом. Я до тех пор видала такие двери только в фильмах про старые времена. Темно-коричневая, с двумя створками, такая высокая, что в нее мог бы, не сгибаясь, войти великан, а на раме какие-то гирлянды, вырезанные из дерева. Над дверью большой деревянный треугольник с колоннами, цветами и листьями. На медной табличке выгравирована фамилия «Зексбюргер», а под этой табличкой – бумажная. На ней написано:
К Зексбюргеру – 1 звонок
К Хуберу – 2 звонка
К Шилеку – 3 звонка!
– Это квартиранты, комнаты у них снимают, – сказал Али-баба.
Николаус позвонил один раз. Мы услыхали шаги за дверью. Шаги приближались. Потом все стихло. Дверь не открылась.
– Позвони еще раз, – шепнул Али-баба.
– Тогда ведь Хубер подумает, что это к нему, – шепотом ответил Николаус.
На одной створке двери был глазок в медной оправе. Сперва в глазке мелькнуло что-то тоже медного цвета. Потом показалось что-то коричневое. Я дернула Николауса за рукав и показала ему на глазок. Николаус усмехнулся, прикрыл рукой глазок и сказал торжественно и громко:
– Вольфганг-Иоахим Зексбюргер, вынь свой глаз из глазка и открывай, не то живо шапка сгорит!
Дверь приотворилась, но мы не смогли ее распахнуть, потому что она была закрыта изнутри на цепочку. Набрызга не было видно. Но зато его было слышно.
– Что вам, собственно, надо?
– Серьезную аудиенцию, – ответил Али-баба еще более раскатистым голосом, чем Николаус.
– Насчет чего?
– Жизненно важное дело.
– Сколько вас?
– Трое.
Теперь цепочка была наконец снята, и мы вступили на территорию квартиры.