Годы странствий
вернуться

Волошин Максимилиан Александрович
Шрифт:

Весна 1905

Париж

«Если сердца горит и трепещет…»

Если сердце горит и трепещет, Если древняя чаша полна… — Горе! Горе тому, кто расплещет Эту чашу, не выпив до дна. В нас весенняя ночь трепетала, Нам таинственный месяц сверкал… Не меня ты во мне обнимала, Не тебя я во тьме целовал. Нас палящая жажда сдружила, В нас различное чувство слилось: Ты кого-то другого любила, И к другой мое сердце рвалось. Запрокинулись головы наши, Опьянились мы огненным сном, Расплескали мы древние чаши, Налитые священным вином.

1905

Париж

«Мы заблудились в этом свете…»

Мы заблудились в этом свете. Мы в подземельях темных. Мы Один к другому, точно дети, Прижались робко в безднах тьмы. По мертвым рекам всплески весел; Орфей родную тень зовет. И кто-то нас друг к другу бросил, И кто-то снова оторвет… Бессильна скорбь. Беззвучны крики. Рука горит еще в руке. И влажный камень вдалеке Лепечет имя Эвридики.

Весна 1905

Париж

ЗЕРКАЛО

Я — глаз, лишенный век. Я брошено на землю, Чтоб этот мир дробить и отражать… И образы скользят. Я чувствую, я внемлю, Но не могу в себе их задержать. И часто в сумерках, когда дымятся трубы Над синим городом, а в воздухе гроза, — В меня глядят бессонные глаза И черною тоской запекшиеся губы. И комната во мне. И капает вода. И тени движутся, отходят, вырастая. И тикают часы, и капает вода, Один вопрос другим всегда перебивая. И чувство смутное шевелится на дне. В нем радостная грусть, в нем сладкий страх разлуки… И я молю его: «Останься, будь во мне, - Не прерывай рождающейся муки»… И вновь приходит день с обычной суетой, И бледное лицо лежит на дне — глубоко… Но время, наконец, застынет надо мной, И тусклою плевой мое затянет око!

Лето 1905

Париж

«Мир закутан плотно…»

Мир закутан плотно В сизый саван свой — В тонкие полотна Влаги дождевой. В тайниках сознанья Травки проросли. Сладко пить дыханье Дождевой земли. С грустью принимаю Тягу древних змей: Медленную Майю Торопливых дней. Затерявшись где-то, Робко верим мы В непрозрачность света И прозрачность тьмы.

Лето 1905

Париж

«Небо в тонких узорах…»

Небо в тонких узорах Хочет день превозмочь, А в душе и в озерах Опрокинулась ночь. Что-то хочется крикнуть В эту черную пасть, Робким сердцем приникнуть, Чутким ухом припасть. И идешь и не дышишь… Холодеют поля. Нет, послушай… Ты слышишь? Это дышит земля. Я к траве припадаю. Быть твоим навсегда… «Знаю… знаю… всё знаю», — Шепчет вода. Ночь темна и беззвездна. Кто-то плачет во сне, Опрокинута бездна На водах и во мне…

Лето 1905

Париж

«Эта светлая аллея…»

Эта светлая аллея В старом парке — по горе, Где проходит тень Орфея Молчаливо на заре. Весь прозрачный — утром рано, В белом пламени тумана Он проходит, не помяв Влажных стеблей белых трав. Час таинственных наитий. Он уходит в глубь аллей, Точно струн, касаясь нитей Серебристых тополей. Кто-то вздрогнул в этом мире. Щебет птиц. Далекий ключ. Как струна на чьей-то лире Зазвенел по ветке луч. Всё распалось. Мы приидем Снова в мир, чтоб видеть сны. И становится невидим Бог рассветной тишины.

Лето 1905

Париж

«В зеленых сумерках, дрожа и вырастая…»

В зеленых сумерках, дрожа и вырастая, Восторг таинственный припал к родной земле, И прежние слова уносятся во мгле, Как черных ласточек испуганная стая. И арки черные, и бледные огни Уходят по реке в лучистую безбрежность. В душе моей растет такая нежность!.. Как медленно текут расплавленные дни… И в первый раз к земле я припадаю, И сердце мертвое, мне данное судьбой, Из рук твоих смиренно принимаю, Как птичку серую, согретую тобой.

1905

Париж

ВТОРОЕ ПИСЬМО

И были дни, как муть опала, И был один, как аметист. Река несла свои зеркала, Дрожал в лазури бледный лист. Хрустальный день пылал так ярко, И мы ушли в затишье парка, Где было сыро на земле, Где пел фонтан в зеленой мгле, Где трепетали поминутно Струи и полосы лучей, И было в глубине аллей И величаво и уютно. Синела даль. Текла река. Душа, как воды, глубока. И наших ног касалась влажно Густая, цепкая трава; В душе и медленно, и важно Вставали редкие слова. И полдня вещее молчанье Таило жгучую печаль Невыразимого страданья. И, смутным оком глядя вдаль, Ты говорила: «Смерть сурово Придет, как синяя гроза. Приблизит грустные глаза И тихо спросит: „Ты готова?“ Что я отвечу в этот день? Среди живых я только тень. Какая темная обида Меня из бездны извлекла? Я здесь брожу как тень Аида, Я не страдала, не жила… Мне надо снова воплотиться И крови жертвенной напиться, Чтобы понять язык людей. Печален сон души моей. Она безрадостна, как Лета… Кто здесь поставит ей межи? Я родилась из чьей-то лжи, Как Калибан из лжи поэта. Мне не мила земная твердь… Кто не жил, тех не примет смерть». Как этот день теперь далёко С его бескрылою тоской! Он был как белый свет востока Пред наступающей зарей. Он был как вещий сон незрящей, Себя не знающей, скорбящей, Непробудившейся души. И тайны в утренней тиши Свершались: «Некий встал с востока В хитоне бледно-золотом, И чашу с пурпурным вином Он поднял в небо одиноко. Земли пустые страшны очи. Он встретил их и ослепил, Он в мире чью-то кровь пролил И затопил ей бездну ночи». И, трепеща, необычайны, Горе мы подняли сердца И причастились страшной Тайны В лучах пылавшего лица. И долу, в мир вела дорога — Исчезнуть, слиться и сгореть. Земная смерть есть радость Бога: Он сходит в мир, чтоб умереть. И мы, как боги, мы, как дети, Должны пройти по всей земле, Должны запутаться во мгле, Должны ослепнуть в ярком свете, Терять друг друга на пути, Страдать, искать и вновь найти…